Ликвидация 1946. Том 1

Глава 17

— Иди, — толкнул я локтем еле живого от страха интенданта.

Он слепым движением нашарил ручку, открыл дверцу. Таким же лунатиком начал выбираться из кабины.

Мужик в ватнике замер от неожиданности.

— Э, — сказал он грубым, хриплым голосом. — Семеныч, ты чего? Сам, что ли, товар привез?

— Да… — замороженным языком проговорил тот.

— Тем лучше! — хохотнул грабитель и махнул рукой: — Ребята, айда! Груз сам приехал. Налетай!

Из-за деревьев показались еще трое примерно в таком же одеянии, что и первый. Огнестрела у них как будто не было. С водителем надеялись справиться холодным оружием. Четверо на одного.

— Семеныч, — окликнул первый. — Ты чо встал-то? Ежа проглотил?

Так! Сейчас он догадается.

И я, не мешкая, выпрыгнул из кабины. «Вальтер» уже в руке. Сзади услышал шорох — Кудрявцев тоже не зевал.

— Это ты сейчас пулю проглотишь. Руки вверх! Милиция! — велел я.

Конечно, про милицию было сказано сознательно.

Все четверо онемели и застыли. Верней, пятеро. Завсклад тоже.

— Руки вверх! — повторил Кудрявцев с правой стороны машины.

Память Соколова в одну секунду вернула мне лето сорок четвертого года. Ликвидацию группы немцев, пробивавшихся из окружения после разгрома в операции «Багратион».

Там тоже был лес. И немцы — оборванцы похлеще этих гопников. Только их было больше и перли они напролом, отчаянно, пан или пропал. Мы, сотрудники СМЕРШ Третьего Белорусского фронта участвовали в облаве вместе с полком НКВД, и здесь уж никакой оперативной игры, самый настоящий армейский бой. Там я оказался легко ранен, заработал красную нашивку на китель. А здесь что будет?

Между прочим, мотор ЗИСа был не выключен, грузовик фырчал и мелко трясся. И пространство в свете фар казалось сценой.

— Продал? — вдруг злобно выкрикнул один из трех статистов. — Продал, с-сука⁈

И так мгновенно выхватил наган, что я даже изумился. Конечно, я был наготове, но Кудрявцев успел раньше. ТТ в его руках дважды гулко бахнул и сверкнул огнем.

Не знаю, куда целил старлей, но владелец нагана как стоял, так мешком и осел наземь, и сразу ясно было, что он убит наповал.

— Засада! — взвизгнул один из двух уцелевших и дал деру. Второй дернулся, запнулся — видать, его отчаянно разрывало: что делать⁈

И страх победил. Налетчик рванул в другую сторону от первого. А здоровенный детина вдруг зарычал как-то по-звериному и рванул на Семеныча.

Тут оплошал Кудрявцев, почему-то промедлив с выстрелом, зато успел я. Тоже дуплет из «Вальтера» — строго по ногам. Одна пуля точно пробила правое бедро, вторая вроде бы задела, но вскользь. А в правой руке у этого гада мелькнуло лезвие.

— Беги! — отчаянно вскричал Кудрявцев. — Беги, дурак!

И спустя секунду вновь грохнул выстрел из ТТ.

Но разъяренный бандит успел сделать смертельный выпад. Лезвие ножа воткнулось в грудь остолбеневшего завсклада.

Еще выстрел — и убийца рухнул. Вернее, рухнули оба. И убийца, и убитый.

В том, что завсклад убит, я не сомневался. Тело еще дергалось в агонии, но все было кончено.

Кудрявцев ошеломленно смотрел на трупы. Потом взглянул на меня:

— Товарищ майор… Я не хотел! Черт знает, как это вышло. Вроде бы по конечностям стрелял…

Я лишь рукой махнул:

— Ладно! Не стоит никогда морочить себя тем, что не сбылось. Исходи только из того, что есть.

Я нагнулся к телу Семеныча, окончательно расставшемуся с жизнью. Тот самый испанский стилет, про который он говорил! Похоже на правду. Сказал — и получил. И похоже на уже знакомую картину.

Так я и докладывал назавтра на совещании у Лагунова:

— Не знаю, что скажет экспертиза, но я уверен, что именно этим кинжалом был убит Христофоров. И что ликвидированный нами тип был сам штатный ликвидатор бандподполья. Киллер, иначе говоря.

— То есть? — переспросил полковник. Покровский тоже сдвинул брови в непонимании.

— То есть «убийца» по-английски, — я усмехнулся. — Я же американский агент.

— Тоже верно, — согласился Лагунов. — Осваиваешь английский?

— Так я еще в Германии неплохо научился. Американцев и англичан отличу по произношению.

Это правда. Здесь во мне сплелись века двадцатый и двадцать первый. И в академии ФСБ не успокоились, пока не дотянули наш английский до уровня «уверенный пользователь», и Соколов в Германии зря время не терял, практикой выучился сносно болтать на бытовом уровне.

— Очень хорошо. Ну что ж, подведем итоги! Слушаем, Соколов.

— Конечно, я нарочно крикнул про милицию. И не стал догонять тех двух. Теперь попробуем представить себя на месте Суркова…

Тут Покровский не преминул вставить свои пять копеек:

— Ты уверен, что это нападение с ведома Суркова? А если это просто их бандитская артель на четверых?

— Да вряд ли, товарищ подполковник. Во-первых, сам покойник признался…

— Покойник — это завбазой? — перебил Лагунов.

— Да. Он сказал, что все с ведома комроты. Но во-вторых, предположим, что соврал. Хотя это почти нереально. Но допустим. Что это меняет? Только в сторону упрощения. Те двое затаятся. Или постараются сбежать… Но посудите сами, в это не верится. Поэтому рассматриваем версию: те двое прибежали к Суркову, доложили, что попали в милицейскую засаду. Пока на трупах нет никаких примет, но он же понимает, что в милиции не дураки, там быстро поймут: нападавшие, скорее всего, были из военно-строительного батальона. Следовательно, он прикажет им исчезнуть, а от возможного следствия будет отбиваться малой кровью. Да, мол, недосмотрел, недоучел… Кстати говоря, он должен будет официально заявить комбату о дезертирстве этих четверых. По крайней мере, о самовольной отлучке.

— Должен! — перебил Покровский. — Должен — не значит сделает.

— Вот это и проследим, — вмешался полковник. — Будет заявлено о дезертирстве, или нет. Если нет — значит, и Проценко в деле.

— Да сто процентов, товарищ полковник! — убежденно заявил Покровский. — Чтоб этот жулик не знал? Да я уверен!

— Твоя уверенность — не доказательство, — сухо отметил Лагунов. — Вернее, наша. Потому что я с тобой согласен. Ну да ладно! Пока это второстепенно. Сейчас нам даже выгодно их не шевелить. Пусть думают, что милиция на месте топчется… Что, Соколов? — спросил он, заметив мою легкую гримасу.

— Боюсь, товарищ полковник, что у них и в милиции свои «кроты» могут быть.

— Теоретически возможно, — спокойно согласился Лагунов. — Но не надо бояться неприятностей, которых еще нет. Придут — подумаем, бояться или нет. А пока время для решений у нас есть. Прошу внимания, товарищи офицеры! Вот что я намерен вам доложить.

И чуть усмехнулся, давая понять свое к нам начальственное расположение. Мы, конечно, выразили на лицах почтительное внимание.

И полковник поведал нам, что лично пообщался в недрах Обкома и Горкома ВКП (б) с несколькими высокопоставленными партийцами, недавними подпольщиками здесь, в Пскове и окрестностях (Псковская и Великолукская области были созданы лишь после освобождения, в 1944 году, а до того территории входили в Ленинградскую область). Разговор, по словам начальника, был «самый доверительный, конфиденциальный». Говорили о Маслове как о члене подпольной организации. Отзывы, естественно, разные, но общее резюме таково: действовал дельно, толково. Хладнокровно. Был полезен. Но…

Вот это «но» партийцы ощущали, а выразить могли с трудом. По роду занятий они, конечно, обязаны были разбираться в людях. Однако, быть профессиональными психологами у них просто не было времени. Так вот: они чуяли в Маслове нечто не то. Некую отстраненность, что ли. Замкнутость.

Один из собеседников, секретарь Горкома, прямо-таки разволновался, когда начальник Управления поднял эту тему. Взяло за живое.

— Слушай, Николай Михайлович! — воскликнул он.

Они по-товарищески были на «ты».

— Слушаю, — невозмутимо ответил полковник.

— Ты точно в корень целишь… У вас что, возникли основания для подозрений?

— Пока нет.

— Проверяете?

— А непроверяемых у нас нет.

Зная секретаря, Лагунов мог позволить себе так пошутить. Но тот не улыбнулся. Зацепило крепко. Он помолчал, отсутствующим взором глядя в крышку стола — словно смотрел в не столь уж давнее прошлое.

— Ты знаешь, — наконец, ответил секретарь задумчиво, — я ведь с ним, с Масловым, больше года близко проработал. И вроде бы лучше не бывает. Исполнительный, находчивый, инициативный. Ну, образование, интеллигент, это понятно… Иной раз бывало, так смекнуть мог, так подсказать — ну любо-дорого. А вот поди ж ты: весь этот год с лишним я все время думал — свой или провокатор? Продаст или нет? Все время!

— Почему? — спокойно спросил Лагунов.

Он вообще был бесстрастен во время этой беседы. В отличие от секретаря, которого всколыхнуло не по-детски.

— Да черт его знает! — воскликнул он. — Спроси что-нибудь полегче. Одно только чувство, и ничего больше. Вот все нутро так и ноет против него! Я даже себя корил: может, это пережитки? Я ж от сохи, все предки на сто рядов — деревня. Так от интеллигента меня и корежит? Так ведь мало ли я их встречал, а такого не было… Нет, тут что-то не то. А что — не знаю. Год прошел, никаких нареканий к Маслову. Все делал отлично. Знаешь, я бы сказал, что образцовый подпольщик! Так он во все вникал, так старался. Труса не праздновал… Нет, почему ты все-таки спросил? Я же понимаю, просто так не спросишь!

Лагунов жестко усмехнулся:

— Ты же наши правила знаешь. Все правильно, зря спрашивать не стану. Объяснять тоже. Придет время, поделюсь по дружбе. А сейчас еще одно пойми…

— Рот на замок, ничего, никому, никогда.

— Ага. Мы с тобой друг друга понимаем.

— Вот где-то так и поговорили, — сказал Лагунов. — Это одна сторона дела. Теперь другая: наружное наблюдение. Зафиксирован контакт Маслова со Щетининым. На квартире у последнего. Содержание разговора неизвестно, но факт есть. Теперь по сумме сведений давайте обсудим ход действий.

Обсуждали долго. Все-таки разведка и контрразведка — очень странный сплав научного мышления, жесткости, отваги и актерского мастерства. Если по-настоящему, чтобы эффект был — только так, все вместе…

По наружному наблюдению я не великий спец, но базой владею. Поэтому заранее прошелся близ редакции газеты «Псковская правда», определил, что напротив располагается чайная, в окна которой хорошо видно здание редакции. Мы с одним из «топтунов», совсем молодым пареньком, взяв по стакану мутного плохого чая, не без боя захватили место у окна, слегка поцапавшись и даже потолкавшись с обитателями. Коллега очень неплохо сыграл приблатненного, свободно сыпал «феней» и даже пообещал одному особо ершистому пьянчуге «перо в бок», после чего тот немедля стушевался.

Чайная только называлась чайной — на самом деле тут безбрежно пили горькую. Хоть из-под полы, формально-то запрещено, но по факту… Можно, впрочем, и администрацию понять — на одних чае-бубликах, да хоть бы на яичнице с колбасой план сделать трудно. А принесет народ с собой, поддаст — здесь уж такой аппетит, что не жевано летит. Жрут сверх нормы, деньга если не рекой, то ручейком течет. Ну, разумеется, негласно наливали, уже помимо государевой казны, в свой карман.

Верховодила тут буфетчица — тетка немолодая, мощная, каких называют «бой-баба». Властно распоряжалась двумя угрюмыми мужиками-подсобниками, бывшими за грузчиков, уборщиков и охранников. Все ее приказы выполнялись мгновенно и беспрекословно, при том, что роняла она их свысока, даже с презрением, что ли, сознавая свое превосходство над ними, да и над всей местной публикой.

Матерным контральто она орала:

— Ч-чего? В долг? В какой тебе долг, поганцу? У тебя как у латыша — хрен, да душа! Чем рассчитаешься? Душой? Так я ж тебе не сатана. Душа твоя помойная мне даром не нужна. Хреном⁈ Сам дергай до посинения! Все, пошел! Свободен! Только за наличные!

— Во, сволочь какая старая, — удивился мой юный сослуживец. — Вот бы их тут всех за одно место взять! Да по ним тут статья 128 плачет! — продемонстрировал он знание УК РСФСР.

— Эх, брат, — умудренно вздохнул я. — Это милиции дело. А она наверняка сквозь пальцы смотрит.

— Это почему⁈

— Ну, во-первых, доход в казну отсюда немалый. Я так думаю. А какими правдами-неправдами, на это можно и закрыть глаза. А во-вторых, эта мадам их осведомитель. Это уж на все сто, можешь быть уверен. И стучит она по высшему разряду. Тоже не сомневаюсь.

Молодой чекист умолк, пытаясь объять разумом сложность жизни. На лице выразилось недоумение.

Я вернул его к вещам ближнего круга:

— Не отвлекайся. Наблюдай.

— И то верно, — он посмотрел в окно и глотнул дрянного чаю.

Для конспирации мы делали вид, что подливаем в чай нечто спиртное — да, должна получиться гадость, но в те годы какой только пакости люди не пили! Технический спирт, политуру, самогон… И разговоры мы вели, подражая хмельным. В этом деле молодой коллега вновь проявил очевидные актерские способности. Прямо талант!

Засмеявшись, я пригнулся к нему, едва слышно произнес:

— А неплохо у тебя получается пьяного изображать. И вообще ты артист хороший.

— Так учили, — шепнул он, осклабясь.

Я отметил, что при этом он не ослаблял внимания. Но вот в очередной раз глотнул чайной гадости — и вдруг едва не поперхнулся.

— Това…

— Тихо! Володя.

— А… Володь, глянь.

Я бросил беглый взгляд в окно. От дверей редакции удалялся франтоватый мужчина в сером драповом пальто с поднятым воротником, в низко надвинутой кепке. Изящное шелковое кашне, отглаженные брюки, новенькие штиблеты дополняли пижонский облик. И это при том, что идущий был коренаст, широкоплеч и шагал по-спортивному пружинисто.

— Он?

— Он самый.

Я отодвинул стакан с бурдой:

— Все, пошел за ним. То есть, к нему.

— Моя задача?

— Отдыхать, — я улыбнулся. — Спасибо, брат, помог от души. На отлично! Звать-то тебя как?

— Миша.

— Еще раз спасибо, Михаил. Дальше я сам.

И вышел прочь.

После чадной, вонючей забегаловки весенний воздух показался глотком амброзии. Я вдохнул поглубже, на миг испытал прилив немотивированной радости. Весна! Скоро первая годовщина Победы!

Журналист далеко от меня уйти не успел, я быстро нагнал его. И произнес приветливо:

— Здравствуйте, Павел Николаевич!

Он даже не обернулся. Продолжал шагать столь же неторопливо. Выдержка отменная. И, наконец, ответил:

— Здравствуйте, Владимир Павлович.

— Вот и познакомились. А вы, никак, меня избегали?

— Нет, отчего же, — усмехнулся он. — Просто всему свое время.

— Ну, по правде сказать, вы свое время разбазариваете, — жестко сказал я. — Конечно, хорошо, что сумели создать организацию. Но последнее-то время у вас провал за провалом! И ГБ наседает вам на хвост, уж я-то вижу это изнутри, поверьте мне. И скажите спасибо, что мне удается им отводить глаза. Но бесконечно я это делать просто не смогу, при всем желании. Полагаю, вы это хорошо понимаете.

Все это он и я говорили вполголоса и на ходу, прерываясь, когда кто-либо из прохожих оказывался рядом.

— В чем же провалы? — осведомился он.

— Павел Николаевич, не корчите из себя младенца, — поморщился я. — Вы потеряли группу Барона. А вчера идиоты из роты Суркова пытались ограбить грузовую машину и попали в милицейскую засаду. Значит, их целенаправленно сдали. Правда, скорее всего, тот завсклад, которого убили. Но не надейтесь, что нить на нем оборвана. На самого Суркова обязательно выйдут, это вопрос дней. Да, этим милиция занимается, но у нас уже стойку сделали.

— У вас?

— У нас, у нас. Я сотрудник МГБ, на минуточку. Забыли?

— Нет, конечно.

— Вот так. И не кто-нибудь, а старший офицер. Картину знаю. А вот по-настоящему у нас, то есть у нас с вами — так вот, у нас дела тревожные. Хотя не безнадежные.

— У вас есть сведения, заслуживающие внимания?

— Есть. Готов сообщить завтра-послезавтра. А пока я требую… Слышите, Павел Николаевич? Требую категорически: прекратить всякую активность. Малейшую! Попросту замереть. А если кто будет шевелиться, значит, вышел из-под контроля и подлежит устранению. Дело слишком серьезное, сорвать его нельзя. Помните: вы уже в структуре ЦРГ. Все! Вы этого хотели? Хотели. Вот и получили! Теперь забудьте всякое ваше рукоделие. Действуем только по указаниям Центра.

Я говорил жестко, напористо, хотя и чуть слышно. Но он-то все слышал.

Тактику напора я избрал сознательно. Маслова надо было ставить в жесткие условия. При этом я практически не верил в то, что он хоть как-то взбрыкнет. А попробует — найду, как укротить.

Впрочем, он и не подумал. Помолчал. И мы так безмолвно прошагали с десяток шагов.

— Хорошо, — наконец, вымолвил он. — Тогда давайте встретимся послезавтра. Значит, обещаете новые сведения?

— Гарантирую, — сказал я. — А от вас жду режима тишины. Дисциплина должна быть железная.

И мы договорились о встрече на послезавтра. Адрес мне был незнаком.

В целом я остался доволен, хотя и чувствовал постоянное напряжение Маслова. И его закрытость. Ну, да ведь у меня и служба такая: раскрывать закрытое…

Следующее утро началось с того, что я доложил о результатах Лагунову. Полковник слушал меня очень внимательно, каждое слово схватывал на лету. Однако я видел, что он озабочен, успевает размышлять о своем.

— Значит, так… — проговорил он задумчиво, когда я доклад закончил. — Ну что ж. А теперь у меня к тебе сообщение. Сюрприз, можно сказать.