Мексиканский для начинающих

Спасение на вершине

Город никак не кончался. Казалось, состоял из островов, соединенных меж собой некоторыми перешейками. Машина попадала то на небоскребный остров, мгновенно перетекавший в остров кучерявых особняков, с башенками, колоколенками, куполками, то въезжала на остров длинных заборов, из-за которых ничего не высовывалось, то вдруг оказывалась в тропическом лесу, за ним возникало море стеклянных пирамид и мостов, уносящихся в хвойные дебри, где было свежо, как в Подмосковье. Все, казалось, выехали. Да не тут-то было! На опушке, как гигантский кедр, стоял собор, пара стадионов, бесконечные лавчонки от виднейших фирм и магазины, подобные соборам.

Город был немыслим, трудно вообразим, как сокровища ацтеков. В конце концов он полез куда-то ввысь — на пригорки, холмы да старенькие обессилевшие вулканы. Перелез-таки и долго тянулся еще вдоль дороги. Меж домов паслись горбатые зебу, скакали сомбреристы, пыля и щелкая бичами, а город вновь набирал мощь, растекался вширь, вдаль, взмывая под небеса, соскальзывая в ущелья иссохших рек.

На последнем его издыхании стоял косопирамидальный каменный парус, в который, казалось, удерживая город, били все ветры вселенной, создавая внезапный сельский покой: мирные разноплеменные стада средь автомобильных свалок, казахский с виду полустанок в зелени текильных кактусов, придорожно какающий мальчик и девочка на кубе. А впереди среди гор возникли пирамиды. Они напоминали оструганные горы. И выглядели хорошо, моложе вулканов — то ли дети, то ли внуки.

Машина остановилась, и быстрым шагом приблизился господин в ослепительно белом костюме, высокого собачьего роста. И красив — нечто между сенбернаром и сан-франциско. Разве что лобик подкачал. Усеченный плоский треугольничек. Напомнил Ваське сковороду, на которой можно поджарить глазунью, — не более чем из одного яйца.

— Бьенвенидос, — сказал господин.

— Добро пожаловать, — перевела Шурочка. — Сеньор Франциско — наш гид!

— Чего тут гидеть-то, — буркнул Васька. — Сами бы разобрались. — Он чувствовал, как Шурочкина теплота стремительно раздваивается, отдавая большее количество килокалорий внезапному сеньору Франциско. — Обойдемся без гидальго! — И повлек Шурочку к пирамидам, выбрав наибольшую.

Но Франциско не отставал, цепляясь неразборчивой испанской речью:

— Эсто эс антигуасьюдад преколомбиана се яма теотиуакан…

— Какая к фигам яма? — раздражался Васька.

— Город доколумбовой эпохи, — переводила Шурочка, — под названием Теотиуакан.

— Да хрен с ним! Ты за моим пальцем гляди, — оттеснил Васька гида. — Вот перед нами две типичные пирамиды — одна побольше, другая поменьше. Это такие тела, ограниченные равными треугольниками, составленными вершинами в одну точку.

— Ну сразил! — ахнула Шурочка. — Исчерпал тему — одним глотком!

— Аки убосакрифисиос уманос, — подтявкивал сзади Франциско, не соображая своими сенбернаровскими мозгами, с кем вздумал тягаться. — Порарива!

— Здесь имели место человеческие жертвоприношения, — покорно вздохнула Шурочка. — Там, на вершине.

«Вот где мы спасемся от Франциско, — решил Васька, — и объяснюсь с Шурочкой, до дна». И по широким ступеням, обскакивая спускающихся и восходящих пирамидян, потянул ее вверх-вверх. Шурочка чуть повизгивала, но влеклась. А Франциско притормозил у подножия.

Солнце стояло прямо над головой, обливая пирамиду раскаленной едва заметной лавой. Ваське казалось, что кто-то подталкивает вверх. Обернулся на Шурочку — вид ее был уныл и бледен, будто все тепло свое оставила внизу, у Франциско за пазухой.

— Милая, еще рывок и мы поймем друг друга на вершине! — взывал он. — Две-три ступени — и сольемся в Беломорканал!

Какой Беломорканал? Откуда на мексиканской пирамиде? Полная, конечно, перегретость полуденным солнцем! Хотя кое-что массово-грандиозное наблюдалось — было тесно и разноплеменно, множество воздетых голов и, вероятно, вдвое больше раскинутых рук. Все насыщались, предполагая улучшиться и улучшить. И Васька, позабыв о Шурочке, почувствовал, как наполняется, — вроде чистым кислородом, замешанным с запахами корицы, ванили и джина с тоником.

Хотелось взмахнуть руками и полететь нал городом Теотиуакан к белеющим вдали вулканам и далее, сея над миром, как листовки, чистую энергетическую истину.

Он, было приподнялся над вершиной, как услыхал:

— Не валяйте дурака, любезный. Я только что возвратился и хотел бы передохнуть в вашем теле.

— Это ж твой дух, — пояснила душа, чувствовавшая себя виноватой за кое-как прожитый день. — Снизошел! Не признал, что ли?

Василий, долго глядевший на солнце, чихнул и прикрыл глаза. Действительно, в положенном месте находилось нечто по имени Илий, что придавало Ваське очевидную целостность. Он внезапно ощутил, что видит и понимает то, чего не видел и не понимал ранее. Стоя в толпе на плоской вершине, где был когда-то храм, венчавший пирамиду Солнца, он оглядывал под ногами Место Рождения Богов — город Теотиуакан.

Дряхлые тысячелетние ветры доносили незнакомые запахи, среди которых устало вились, — запеченной кукурузы и бананов, тушеной в яме баранины, багряных клыков перца, медово-текущий манго, кисловато-обволакивающий кактусной браги, пульке.

Виднелись огороды, сады, висячие мосты, дома, расписанные красными, как перец, ягуарами и черными, невидимыми в ночи, крылатыми змеями.

Какие-то люди, напоминавшие слегка общипанных птиц, играли каучуковым мячом, и перья их равномерно устилали красноземную площадку. Жрецы парились в бане, запивая теологические тексты мерами пульке. Прочие, простаки с виду, раздували огонь под глиняными сковородами. С малолетства они мудро готовились в дальнее странствие — через восемь преисподен к девятой, месту вечного покоя, Миктлану. В райские обители попадали избранные — умершие на жертвенном камне или во время родов, утопленники, прокаженные, воины, больные водянкой или забитые молнией. Странный, скажем, выбор. Не лучше ли, не благоразумней ли известное путешествие к Миктлану?