Мексиканский для начинающих

Млечный путь в изголовье

Сон прервал будильник, позвякивавший на прикроватном столике. Странной формы будильник, без стрелок и циферблата. Василий пригляделся — это были золотые уши, аккуратно прислоненные друг к другу. А в изголовье на подушке, как серебристый Млечный путь, сидела Шурочка, тоненько позванивая всеми составляющими звездами.

— Дзынь, дзынь, мой хороший! — очень ласково позванивала. — Дзынь, мой птенчик! Пора вставать — петушок давно пропел!

Подзабывший во сне о предательстве, Василий разом потускнел, как это бывает с внезапно прокисшими щами.

— Петух-то жареный! Заклюет…

— Ни слова, — коснулась Шурочка пальцем, будто перышком, его губ. — Я была в сетях! Прости невольную дуру!

Василий, уже говорилось, быстро отходил, и дух Илий склонялся ко всепрощенству. К тому же Шурочка, такая млечно-серебристая, поцеловала в щеку, словно родное дитя.

— Подставить другую?

— Погоди! Сделай одолжение — подойди к зеркалу.

Он повиновался.

— Сними трусы и погляди на попку! — нежно приказала Шурочка.

Василий поглядел и едва не разрыдался — дважды вспоротая и обваренная, она была ухожена, как парадная клумба, а по длинному разрезу вышито изящной вязью — «люблю»!

— Неужто?! — отвернулся он, пряча слезы.

— Ты бы знал, сколько слов хотелось! — с надрывом воскликнула Шурочка. — Да места мало!

Василий обнял ее, ощутив и этот надрыв, и раскаяние, и любовь, струящуюся с ног до головы письменами ушедших столетий.

— Ты не права, дорогая! В моем сердце для тебя — простор, вселенная. Высказывайся!

И Шурочка излила все, что надумала и перечувствовала за прошедшую и многие предыдущие ночи.

— Прости, мой милый, прости, любимый, но я действительно была в сетях и оковах. И только ты смог разорвать их жертвенной любовью!

— Любовью — чистая правда! — подтвердил Василий. — А жертвы?

Шурочка восторженно смотрела в его глаза:

— Ты даже не понимаешь, что принес на алтарь — значит, любовь твоя искренняя, как воркование голубя!

Василий согласился с воркованием, но оставалась какая-то непроясненность.

— А чего принес?

— Самое дорогое, дурачок! — втолковывала Шурочка. — Из того, что имел, — самое дорогое. Выпивку и уши!

«Она еще не знает о наследстве» — подумал Василий.

— Твои уши — очаровательны! Я влюбилась в них с первого взгляда. Помнишь, в коммуналке на кухне ты ковырял пальцем в левом ухе?

— Как сказать, припоминаю вроде.

— Я так страдала при мысли, что вместо твоих ненаглядных пришьют паршивые золотые, — вздохнула Шурочка и вновь расцвела. — Ну а к ушам приложилось остальное — ум, честь, совесть!

Она осыпала поцелуями уши и все-все, что прикладывалось.

— И попа сказочная! Знаешь, со шрамом она возмужала — просто Шварценеггер! Мы не дадим ее в обиду.

Василий так разнежился! Миллионы подобных признаний уместились бы в его вселенском сердце. Он чувствовал, что был уж мертв, но восстает из праха.

Царь Моктесума, святая Приска, богиня плодородия и даже Алексей Степаныч больше не страшили. До полного возрождения остался сущий пустяк — упаковать сокровища и сдать алькальду под расписку. Пусть строит новый грандиозный храм в честь всех святых и иже с ними!

«Когда святые в рай идут, о Господи, как я хотел бы, о Господи, как мы хотели б, шагать средь них в одном строю!» — пели божественным дуэтом Шурочка с Василием по крутой дороге к алькальдии.