Мексиканский для начинающих

Перпендикулярные видения

Когда человек без чувств, он не видит снов. Его посещают видения.

То есть сны — продукт чувств. Видения вторгаются извне, замещая временно утраченные чувства. Бог знает, откуда они приходят, эти варианты судьбы. Не осуществятся в нашем мире, значит, где-то в других — параллельных или перпендикулярных.

У Шурочки гостили, кажется, видения перпендикулярные. С признаками параллелизма и пограничной лексикой.

Она летела в самолете. Рядом сидел Васька, время от времени заменявшийся Сероштановым. Он беспрерывно ерзал, особенно, когда бывал Сероштановым, и Шурочка раздражалась. Хотела пересесть, но все было занято похрюкивавшими броненосцами, которые вообще вели себя нагло — курили без просвета, плевались на ковры и читали газеты. В довершение Васька начал жаловаться на судьбу.

— Меня набили плохими опилками, — хныкал он. — Всюду колются!

— Не манди![42] — вконец рассердилась Шурочка. — Сиди на жопе ровно!

Васька сгинул, а возник Алексей Степаныч, который, впрочем, не только мандил и ерзал, но был вонюч и пьян.

— Александра! — дышал он чем-то многодневным. — Ты же знаешь, у меня в жопе глаз! Представь, с одной стороны вижу сиденье в цветочек, с другой — прямую кишку говна. Интересно, да утомляет!

— Потерпите, потерпите, — через силу успокаивала Шурочка. — Все пройдет и рассосется.

— Ты не понимаешь, Александра! С глазом в жопе я могу приносить посильную пользу обществу!

И только тут Шурочка обратила внимание, что Алексей Степаныч вообще-то слепенький. А на нее смотрит исключительно полной жопой. Стало противно до тошноты. Полет был нескончаемый. Броненосцы зачастили в сортир, устроив в проходе марафон с эстафетой. Рядом сидел один одинешенек Алексей Степаныч на коленях у Сероштанова, сиявшего золотыми плодотворными ушами, зубами, глазами, носом. Даже сопли у него текли золотые, бережно накопляемые в рвотном пакете.

Так одиноко было в этом душном мире, что Шурочка воскликнула:

— Господи, где же мой Васенька?! Я бы пошла за него!

А Васька как раз заглядывал снаружи в иллюминатор. Ловко ворочая пальцами и мордой на языке глухонемых, он сказал со слезами в голосе:

— Ты, принцесса, за меня не пойдешь — я нищий!

— В каком смысле? — насторожилась Шурочка.

— Да в том, — продолжал он гримасничать и фигасничать, — что я вернул глаз Моктесумы мексиканскому народу. Как жить народу без глаза?

— А уши?

Васька гордо покрутил головой:

— Разве не видишь? Ты права — большие уши красят парня!

Шурочка с ужасом глядела на огромные коричневые прорезиненные уши, которые иначе как макинтушами нельзя было назвать. Она побежала, расталкивая броненосцев, в хвост самолета, извивавшийся уж, будто невтерпеж на сковородке. Задний проход теснил, не пускал, сужался, но Шурочка изловчилась, юркнула и — очнулась в испарине.

Некоторое время не могла сообразить где, почему на столе. Вот голый Васька рядом! И вспомнила все разом. За исключением призрака, никак не вмещавшегося.

Сползши на пол, приблизилась к окну — день клонился к поспешным здесь серебряным сумеркам. Звонили колокола в соборе Святой Приски, по-вечернему лаяли собаки и тарахтели на крутых улицах мотоциклы. Она глубоко вдохнула весь этот атардесер[43] и внимательно оглядела комнату.

Васька подавал признаки жизни — ворочался и покашливал. Шурочка усадила его, обернула простыней и поволокла под руки из трапезной, удивляясь, какой он на сей раз тяжелый, хотя похож на призрака.

— Изумруд! — догадалась она. — Глаз, а весит, как вся жопа.[44]

Что же касалось Пако и ушей, так они скрывались для Шурочки в сплошном атардесере, переходящем в обскуридад.[45]