Мексиканский для начинающих

Короткий вечер покоя

В отеле поджидала записка от мнимого Гаврилы. Конспиративного характера.

«Брат! В гольф-клубе поет Паваротти. Знает меня в лицо. Место встречи на острове. Забыл название. Кажется, Тарпеда. Впрочем, тут один — отовсюду видать. Привет от Хози и малютки. Твой Гэ. P.S. Да здравствует Пангея! Это пароль.

А в креслах у бассейна сидели Шурочка и Пако. Завидев Ваську, они оживились. Шурочка даже обняла:

— Что же ты, Васенька? Я беспокоилась, дорогой! Не пропадай надолго — мне скучно с этим типом…

Васька, уже сожалея, что пожидился на орхидеи, протянул букетик, и Шурочка первым делом, конечно, понюхала.

— Изысканно! Что-то французское — не пойму…

— Слишком-то не вникай. Гляди со стороны.

Пако, подмигивая, дружески хлопал по спине.

— Мачо! Мачо русо![27]

Ваську тронула теплота встречи.

Он расслабился, как у домашнего очага. И подозрения бабы Буни казались сильно преувеличенными. Шпионские страсти! Чем плох Пако? Добрый, мохнатый малый. Да и Шурочка не особенно в сетях бьется!

О, приятно было сидеть в кресле между баром и бассейном, глядя сквозь Шурочкин нежный профиль, как в залив входят громадные белые корабли отдохнуть после океанских скитаний. Спешно опускалась черная тропическая ночь, ограничивая обзор самыми близкими существами. Все вдруг исчезло в успокоительном мраке, и Васька различал только две фигуры. По левую руку, как белое облако, маячил бармен. По правую — будто Млечный путь, светилась Шурочка.

Она перетягивала. Ступить на Млечный путь — вот чего хотелось Ваське с давних пор! И Шурочка не просто влекла, как физическая единица женского пола, но вызывала именно те ощущения, что возникают при взгляде на Млечный путь — зыбкая бесконечность, окунуться в которую страшно и желанно.

Нет-нет, Шурочка не имела ничего общего с теплыми, но ограниченными морями, как чудилось когда-то Ваське. Она — Млечный путь! С его светом и черными пропастями, за которыми все же — опять свет: бледное мотыльковое трепетание миллиардов свечей пред немыслимо далеким алтарем.

Ваське, бывало, снилось — он идет по Млечному пути, готовый при неверном шаге обрушиться неведомо куда. И вновь родилось такое чувство. Неверный шаг и — кончено!

«Как быть? — замер он с поднятой, фигурально выражаясь, ногой. — Что предпринять? Не лучше ли убраться восвояси? Любое слово неуместно!»

И впрямь, что скажешь Млечному пути? Глупо затевать с ним разговоры!

Для прочих созвездий, к примеру, для Большой Медведицы есть вероятность подыскать приличествующую тему: что Малая — не подросла? как ваши медвежата?

Но только совсем пропащие пытаются беседовать с Млечным путем. Его возможно лишь осязать!

И Васька для начала робко возложил руку на млечное колено.

Признаемся — не оригинально. Миллионы рук за истекшие тысячелетия возлагались на миллиарды коленок. И даже сейчас, именно в сию секунду, уверен, — кто-то возлагает на чье-то. Но вечная привлекательность этого акта в том, что каждый возлагающий мнит себя первопроходцем, открывателем Америки, на которой, к слову сказать, уже до хрена народу проживало. Правда, наиболее умудренные склоняются к трезвой мысли о более полном освоении давно открытых пространств, — культивации, поиску и разработке месторождений, взращиванию плодово-ягодных угодий.

Они не без оснований именуются — лучшепроходцы. Хотя, в зависимости от душевных обстоятельств, первые могут перейти в разряд вторых и наоборот.

Неизвестно, к какому отряду принадлежал Васька, но трудился с полной отдачей, сопя и присвистывая.

— Ты меня, кажется, лапаешь, — тихим млечным голосом произнесла Шурочка. — Тебе приятно?

— Молчи, молчи. Ты не понимаешь, — зашептал Васька. — Помнишь, наша космическая тележка бродила по Луне? Это то же самое, и мне очень-очень приятно.

Шурочка вздохнула, как может вздыхать только Млечный путь, и вся-вся призывно, будто небесная скатерть-самобранка, вся-вся раскинулась, покойно и вольно, в кресле.

Васька, проклятый, заимел картбланш — все было в руках и под руками!

Каждый Шурочкин изгиб, каждая ямка и каждая выпуклость абсолютно совпадали с его представлениями о мироздании.

Пройдя в потемках весь Млечный путь, Васька понял, что ничего ближе и дороже никогда не нащупает.

Чертежник — досадно употреблять сухое жесткое слово в любовном контексте! — разбирается в формах. Шурочкины — Боже! — восхитительны! Овал — так овал. Треугольник — так треугольник. Шар — так уж шар! А косинусы и синусы! Тангенсы и котангенсы! Параболы и умопомрачительная гипербола!

Васька захлебывался в потоке небесных сопряжений.

Еще миг и он бы овладел млечным-млечным в кисельных берегах путем — во мраке тропической ночи, в кресле между баром и бассейном.

Но тут возник бармен с подносом, и Шурочка виновато сказала:

— Так в горле пересохло. Пивка до слез захотелось.

Ах, пошатнулось мироздание, растаял Млечный путь, свернулась скатерть-самобранка.

Впервые Ваське было противно спиртное во всех решительно проявлениях, включая в первую очередь бармена. Есть, есть персонажи, наиболее характерное качество которых — появление не ко времени. Без злого умысла, а только по усмотрению неких вредных сил, они возникают в самые неподходящие моменты. Так на роду написано — припереться с баяном к покойнику!

Васька тяжело приходил в чувство. Мысли хороводились брачными птичьими стаями. Большинство, к счастью, вылетело, и осталась одна — крупная и нарядная, как токующий тетерев. Она сообщала, что без Шурочки немыслимо.

Вопреки народной мудрости, Васька выбрал суженую не ушами, не глазами, а проворными руками. Мудрее не придумать! Он понял, что хочет быть рядом до скончания времен и народов. Он чувствовал себя в силах, будто на иконе, — при деньгах и завещании — для любых крутых перемен.

Чем можно удивить Млечный путь, который тает, поглощая пиво?

Чем удивишь скатерть-самобранку, уже свернувшуюся в рулон?

Только одним предложением.

— Выходи за меня замуж! — нашел его Васька, произнеся так уверенно, будто разучивал с пеленок.

— Что? — поперхнулась Шурочка.

— Знамо что! — рявкнул Васька, как купец на ярмарке. — Беру тебя, девка, в жены.

— Да здоров ли ты, голубь сизый? — в тон ответствовала она. — Али лихоманка тебя одолела?

Эта стилизация могла увести далеко в сторону, и Васька, спохватившись, сказал по-человечески просто:

— От всей души и пылкого сердца предлагаю прочный брак!

— Вася, не смеши мездру! — легко опростилась и Шурочка. — Ты же алкоголик с маленькими ушами!

— Милая, да что ты все про уши! — воскликнул Васька, ломая руки. — Сроду никто претензий не имел!

Шурочка глотнула пива и смягчилась:

— Поверь, дорогой, это серьезно, — алкоголизм и недоразвитые ушки! Я не могу приносить себя в жертву твоим дефектам.

— Алкоголизм лечат, — тихо сказал Васька.

— И оперируют, — добавила Шурочка. — Всего-то, котик, две преграды между нами. Преодолей, если вправду любишь.

Она поднялась, как беломорская холодная волна, мимолетно задела Ваську гиперболой и легко растворилась в ночи.

«Преодолей, мой мальчик, и я твоя. Преодолей — и я твоя, пока сияют в мире звезды», — донеслось откуда-то сверху, из небесной глубины, где мерцал недоступный Млечный путь.

Васька посидел с минуту в оцепенении.

«Все пути-дороги, — думал он, — вымощены благими намерениями. А ведут прямехонько в ад! Неужто и Млечный того же свойства?»

Прямо с кресла он нырнул в бассейн, угодив в отражение Млечного пути. И греб по нему истово к знакомому островному бару.