Мексиканский для начинающих

Свой угол
Но ме абандонес, или Внебрачная ночь

Свадьба в Таско. А почему бы и нет? Почему бы не в городе, где есть призраки, краеугольный камень, замочная скважина, из которой, невесть откуда, поддувает, где выпивают ангелы в фонтанах, где несть числа святым, где даже есть серебряная теория относительности — релативно, конечно, серебряная.

Да и свадьба-то сама сразу становилась серебряной — без лишних тягот и жизненных мытарств.

В асьенде дона Борда на физкультурной площадке накрыли столы для фуршета.

И генерал-охранник Сьенфуэгос, скрипя кобурами, медалями и новым чином, пускал без устали фейерверки. Он был счастлив, радовался, как ребенок, взирая на рассыпающиеся в небе огни.

Надо сказать, что петарды, салюты, фейерверки, педо и просто вопли от избытка чувств ежедневны в Мексике. Занимается человек своим скромным делом, починяя какой-нибудь автомобильный бюрократор, и вдруг — как заорет! И не потому, что палец прищемил или вспомнил страшное, воспоминаний, как таковых, нету в его голове, а нестерпимо хочется подать о себе весть — вот он я, трабахадор,[63] тут я, не забывайте…

Да кто ж тебя, трабахадор, забудет с такою-то луженой глоткой? Чинил бы тихо свою деталь, меньше назойливости, а то вздрагивают небеса и горожане.

В общем пороховые и голосовые заряды смещают постепенно земную ось в пользу Латинской Америки. Параллели и меридианы заплетаются здесь подобием авоськи, в которой чего только нет, всякая всячина болтается. И особенно лезет в глаза во время общественных мероприятий. Взять хоть нашу серебряную свадьбу.

Главные тут, не считая брачующихся, конечно, гости. Главное в гостях — подарки. Гость без подарка второстепенен. Об этом следует помнить.

Первым возник из стены призрак дона Борда. Одетый, как фраер, с иголочки, со множеством рюшей, жабо, бантиков, пряжечек, душистых платочков, пуговиц и позументов, он бренчал, будто почетный каторжник, золотыми оковами и кандалами.

— От нас с Мануэлем, — сказал дон Борда, вытаскивая из стены призрака в сутане, который упирался и растворялся смущаясь. — Васек, кандалы тебе, оковы твоей сеньоре-бабе! После фуршета приглашаю в шахту — подкину до «Парка культуры». Увидите, оборудовал по всем правилам, с нескушным садом и пивнухами.

Мануэль, укрывшись капуцинским капюшоном, освоился быстро и выделывал сальто-мортале на физкультурной площадке, не обращая внимания на столы и прибывавших гостей, изредка начиная хорал.

Помесью пролетов и перебежек явился незваный метис, прикрывая крылом серебряную кобуру.

— Порфавор! — выронил он из клюва пару обручальных колец. Ничего, что ворованные. Откуда у бедного метиса деньги на подарки, когда все конфисковано майором Родригессом. Впрочем, именно краденые кольца особенно крепко обручают, на всю оставшуюся жизнь.

Метис очень тронул Шурочку.

— Какова его история? — задумалась она. — Наверное, печальна!

— Напротив, — сказал дон Борда. — Жизнеутверждающа! Жил в сельве попугай женского пола, одинокая незаметная аборигенка. Но в один, безусловно, прекрасный день залетела из дальних земель ворона, мужского пола. И, как говорится, трахнула во все воронье горло. Так появился на свет уважаемый метис. Одно плохо — с комплексами. В помыслах мечется от родины-матери к отчизне, от патрии к мадрии. Отсюда повышенная ранимость и всяческая уязвленность — то пирамиду подавай, то Эйфелеву башню. А в целом — добрый, радушный метис, если не вооружен клювом и когтями. У него, думаю, светлое будущее.

А какое будущее уготовано Шурочке с Василием — кто скажет, кто угадает? И дон Борда не разглядит его за тридевять земель, за вулканами, пирамидами, океаном и Эйфелевой башней, где-то у подножия Ивана Великого. Да там ли их судьба? В каждом сидит свой метис, не знающий толком, куда податься, в какие обетованные земли, где вить гнездо, и стоит ли?

— Кто-то мне судьбу предскажет, что-то завтра, милый мой? — напевала Шурочка, заглядывая Василию в глаза.

Но не было в них пророческой глубины, одна серебряная свадьба и поверхностные гости типа алькальда Примитиво Бейо. Он только что прибыл с перебинтованным майором Родригессом и серебряным изваянием святой Приски. Получился подарок не только от него, но и от бывшего Алексея Степаныча.

— Да охранит святая Приска ваш дом от бурь и гроз! — с чувством произнес алькальд, добавив, — и грез.

Он также пригласил популярную сельскую группу «Петушок или курочка», которая, взгромоздясь на специальный насест, исполнила непременную свадебную балладу. Переходя в бас, солировало сопрано:

И хором -

И Мануэль, прекратив кувыркаться, подтянул высоким певческим голосом. С печальным надрывом, но и с надеждой, обещающе звучали слова, переводимые примерно так: «Возлюбленная, не покидай меня в пять часов божественного вечера. Он наш, этот вечер! Поскольку я припас презервативы! Не покидай! Уже есть презервативы!»

— Старинная баллада, — погружаясь в воспоминания, сказал алькальд. — В те далекие времена были проблемы с кондонес.

Баллада, бесспорно, трогала искренностью чувств. Василий одного не понимал, почему так жестко определены сроки — именно в пять часов.

— Конец рабочего дня! — улыбнулся алькальд. — Знаете ли, темперамент юга — ни минуты не теряют, когда речь о любви!

Оторвавшись от салютов и фейерверков, Сьенфуэгос застенчиво преподнес точную копию городского ключа.

— Хочу, мамаситы, сделать столько ключей, сколько в городе коренных жителей, — поделился он мечтой. — Клянусь девственницей Гвадалупой!

Лишь майор Родригесс оказывался гостем второстепенным, если не худших степеней, и вскоре о нем позабыли.

Гости, как часто бывает, медленно собирались, и Шурочка начинала беспокоиться, не мало ли пригласили, — и тут посыпались крупным градом.

Особенно местные древние боги-теотли, от которых ничего, кроме милости, не ожидалось. Какие еще от богов подарки? Но на милость в виде обещаний они не поскупились.

Богиня ночи Иоальи посулила, конечно, божественную брачную ночь. Бог и принц цветов Сочипильи — долгий жизненный путь, слегка тернистый, но усеянный лепестками роз и лилий. Бог Семикак, всегда стоящий на прочной основе, пожелал лучшее из возможного — Всегда.

Забирающая лицо человека богиня Ишкуина уже и тем была хороша и милостива, что ничьих лиц не трогала. Присматривалась, правда, к забинтованной роже майора, да, видно, сочтя ее сильно второстепенной, плюнула и отвернулась.

Только один странный бог Ауикла — без направления и цели — был назойлив, набравшись пульке. Приставал, тянул то в одну сторону, то в другую. Особенно досталось алькальду.

— Цели есть? — спаршивал Ауикла не без подвоха, теребя за галстук и хаотично таская алькальда по желтому физкультурному песку. — Отвечай, падла, богу! Подленькие цели?

— Простите, сеньор! — вырывался Примитиво. — Цели целям рознь! Что вы имеете…

— А ничего не имею, — перебил Ауикла. — Не цепляйся, морда, к бедному богу! Всем от меня надо! Чего хотят?

Он разрыдался беспричинно и заснул в неизвестном направлении.

Верховный бог Кецалькоатль не смог, зато прислал короткую телеграмму-молнию. «Салюд!»[64] — изобразила она в специально отведенном участке неба.

С легкой руки Кецалькоатля телеграмоты поперли цугом, как стаи перелетных птиц.

Иные — от категорически не знакомых персонажей. «Я помню все. Ун бесо.[65] Адель».

— Кто такая? Что за Адель? — натурально недоумевал Василий. — Может, твоя подружка?

Но Шурочка уже читала другую грамоту — от бабы Буни.

«Пусть все для вас сбудется — во здравии, с веселием и милостью. Предсказываю судьбу Шурочки — будет улучшаться, пока связана с Васьком. Это же правильно и для его судьбы. Тут у нас хорошо, хотя в гости не зову. А когда-нибудь да свидимся. Подарок за мной не пропадет. Все, что имела, — ваше. С любовью неземной — Буня. P.S. Десять заповедей подучите. Посещайте Малый».

Послание было нетутошним, запредельным — из камня вытесанное, перстом писанное. Помянули Буню, рабу Божью, добрым словом. Помолчали, и Сьенфуэгос дал залп из всех орудий.

Притащили бандероль с острова Рокета. Конечно, в ней был хер моржовый слоновой кости с серпом и молотом, выполненный лично Херардо. Помолчали, помянули словом и петардой.

И ворвался вдруг «Интернационал» в сопровождении Гаврилы с семейством. Все поднялись, недоумевая, откуда это. Ни одного музыкального инструмента! Только Хозефина с мальчиком, напоминавшим коллекционную валторну. С минуту мелодия пожила и эдак заунывно сошла на нет, оставив кучу загадок.

— Вы чего, братаны? — удивился Гаврила. — Мальчонку моего не слыхали? Вчера по телеку показывали в программе «Пердад пердида[66]». Как хитину нажрется, выпуливает, будь здоров, — с первой до последней ноты. Так пробирает, аж мурашки!

Тем временем Гаврила Второй уже тянулся к фуршету, узрев кое-какие панцирные дары моря. А Первый, подойдя к Василию, зашептал:

— Мы, брат, экспромтом и, пойми, оказались в глупом положении — без подарка. Вот и думаю, преподнесем-ка на свадьбу мальчонку, от всей души.

Василий, не умевший отказываться от всей души дареного, сильно растерялся:

— А что же Хозефина?

— Хозя? Нет-нет, Хозя со мной остается!

— О чем шепчетесь? — подошла Шурочка. — В чем дело?

А дело, как и все, связанное с Гаврилой, принимало странный оборот, быстро обрастая чепухой и нелепицей.

— Любимая, нам дарят мальчика, — сказал Василий, бледнея по мере уяснения сути.

— Какого? — взглянула Шурочка на Гаврилу.

А кстати и сам мальчонка подал от стола интернациональный голосок: та-та-тиим-та-та-тии-та-та-та-та-ти-ти!

— Да вон того — нашенского с Хозей! Гаврилу Второго! Ни пеленок вам, ни сосок. Воспитан и готов к дружбе! Не надо благодарностей, молодожены.

— Отчего же — спасибо огромное! — сказала Шурочка. — Берем, но без «Интернационала»! И так слишком богато.

— Шутите, мадам! Куда это вы дареному заглядываете? Нет, без музыки не отдам! Да и с музыкой подавно! — захохотал Гаврила. — Уна брома![67] Вот мой нешуточный подарок — полкила кокаина! — И он вывалил на стол дюжину объемистых пудрениц. — Постре![68]

Все гости, кто по незнанию, кто, напротив, осведомленные, — принялись пудриться. Это выглядело забавно — мужики с пудреницами и трубочками в носу. Дон Борда весьма сокрушался:

— Эх, не могу нюхнуть — только на ветер пущу!

А майор Родригесс до того запудрился, что, видно, вообразил себя главной фигурой, свадебным быком на песчаной арене.

Глаза его сначала побелели, слившись с бинтами, затем побагровели, как два рубина в простокваше. Роя копытом песок, он выбирал тореро по вкусу и сдуру остановился на призраке дона Борда, решив, что такого тщедушного забодает без проблем.

Нет, не было у майора стратегической смекалки, да и тактическим оказался ослом. Раз за разом проскакивал сквозь дона, а повадок не менял. Туповатый бычок!

— Торо! — возбудился алькальд, переживая за честь мундира. — Торо!!! Торо, майор!

Рроддрриггессс ррассввирреппелл!

Бинты развевались вокруг башки, как свадебная фата, как бандерийос. С пеной у рта он снова и снова врубался в дона, как в мантилью тореро.

Призрак Борда, сначала вовсе безучастный к наскокам, беседовал с Мануэлем на теософские темы, — вскоре начал злиться.

— Вась, — сказал он, — обрати внимание, милейший, какие у нас дуболомы в полиции!

— Таких повсюду навалом, — отвечал Василий.

— Правда? — удивился дон Борда. — А я-то думал, что в других краях получше. Нет, все же у нас особенная остолопская порода, хоть кол на голове теши!

С этими словами он достал из рукава камзола небольшой, но увесистый кол и втесал майору аккурат меж рогов. Тот рухнул, как заколотый.

— Смертоубийство?! — воскликнул алькальд.

— А что ж вы думали, ваше превосходительство, — сколько терпеть от второстепенных чинов? Ухо мне полагается или нет?

— Конечно, — устало согласилась Шурочка. — Золотое! А у майора, кажется, ослиные. Кстати, кости не выбрасывайте, пожалуйста.

— Какие кости? — удивился Василий. — У нас бескостный фуршет.

— Ну, в общем, объедки со стола, — вздохнула она. — Хочу посылочку собрать в ветлечебницу для Пако.

— О, сердце женщины! — ахнуло большинство гостей, расшевелив Родригесса.

Покряхтывая, направился он к Сьенфуэгосу перебинтовываться из кобуры. Когда бинтуют раны, свадьба на исходе — верная примета.

Но генерал-охранник неутомимо салютовал, петардил и фейерверчил.

А небо уже серебрилось, и огни Сьенфуэгоса бледнели, и ночь уходила так же быстро, как наступала в этих широтах. И ясно и чуть грустно было, что слукавила богиня Иоальи. Спору нет, ночь божественна, но, увы, внебрачна.[69]