Мексиканский для начинающих

Голос крови

Конечно, конечно, Васька был сражен. Дома, магазины, миллионы, Малый театр и двоюродная бабушка — израильский консул при смерти, — от такого набора кто не дрогнет! Разумом, душой и телом.

Но кроме того, Ваську разволновал национальный вопрос.

Действительно, живет человек и вдруг — бац — оказывается в некотором роде отчасти евреем. Или португальцем — неважно!

Что же получается?

Всегда ли, следуя генетическому коду, он жил отчасти как еврей? Или теперь надо начинать сызнова, чего-то изменяя в манерах, речи и образе мышления?

Предполагалось несколько постановок вопроса — что делать, если человек не был евреем и вдруг стал? как поступать, если человек всегда был евреем, но не догадывался? и наконец — как быть, если человек думал, что он русский, а оказался отчасти евреем?

Эти дополняющие и углубляющие друг друга вопросы довели Ваську до полуобморочного состояния. На склоне жаркого акапулькского дня его колотило от необходимости самоопределиться.

Он не замечал, что уже с полчаса стоит напротив продавца шнурков и призывно смотрит в глаза.

А продавец давно занервничал. Перебирал шнурки, улыбался, мрачнел и вязал океанские узлы, примеривая на шею.

В конце концов, не выдержал и заорал:

— Бете де аки, уевон! Бете а каса! Бете де ми бида![26]

Васька, поняв, что посылают, побрел неведомо куда, размышляя о неисчерпаемости национального вопроса:

«Вот пример расшатанного самосознания! Мексиканский продавец шнурков — кто он такой?» — Васька оглянулся оценить физиономию, но, выбитый из колеи продавец уже свернул шнурочный лоток.

«Да, легко сказать — я мексиканец! А что, простите, за этим стоит? Большой компот из ацтеков, испанцев, толтеков, итальянцев, тарасок и прочих таинственных ингредиентов. Не компот, а зелье! То ли приворотное, то ли отворотное. Может ли сложиться национальный характер за пятьсот лет, прошедшие с тех пор, как заварили зелье?» — Васька остановился, осматриваясь и принюхиваясь — как тут с характером?

Чего-то наблюдалось, витало в воздухе, создавая латиноамериканскую атмосферу, определить которую мудрено. Зелье булькало, пузырилось, выплескивалось, испуская ароматы и миазмы. Словом — кипело. И до холодца было далеко.

— Вавилонское смешение! — буркнул Васька и ощутил в кармане десятитысячную пачку. Национальный вопрос сменился экономическим.

Можно гулять, оставив самосознание продавцу шнурков, — пойти в любой ресторан, нажраться мороженого или кукурузы на палочке, сесть в такси и осмотреть весь город, взять на прокат яхту или водный мотоцикл, подарить Шурочке драгоценный перстень… Все возможно благодаря двоюродной бабушке.

Но, превратившись в состоятельного джентльмена, Васька, как говорят в народе, зажидился.

«Чего деньгами швыряться, когда браслет есть? — думал он. — Не будем торопиться! Осмотримся, приценимся…»

Там и сям торговали цветами невиданных пород, и Васька вспомнил, что обещал Шурочке орхидеи.

«Но хрен же их разберет, где тут орхидеи, — лукавил он. — К тому же быстро вянут! Смешно покупать дорогую вещь на пару суток».

Обойдя ряды, Васька выбрал скромные могильные цветочки — без претензий. Торговался так исступленно, что тетка махнула рукой и отдала букетик даром. Он слегка попахивал тронутой дичью, но — раз нюхнешь, сто посмотришь.

Главное в цветах — приятность для глаза. Хочешь нюхать, прысни одеколону!

Погрузившись в автобус, Васька долго препирался с кондуктором, делая вид, будто не понимает, о чем, собственно, речь — разве надо брать билеты? что за новости? что за нравы? какие такие билеты, когда в остальном мире проезд бесплатный?

Он выскочил у светофора довольным зайцем.

Кстати, кролик Точтли был потрясен. Эти органические изменения застали его врасплох. Он манил Ваську в уютные притоны, в бары, где богатые женщины средних лет поджидают умелых кавалеров, в шумные дискотеки, наполненные ароматным девичьим потом, но — увы!

Глядя на браслет, словно на верный компас, Васька стремился в отель, прикидывая, сколько же всякой всячины мог бы сожрать и выпить за те часы, что провел вовне.

И кролик Точтли опустил уши.

«Еще такой денек, — грустил он, — и покину это логово! У Сероштанова, небось, повеселее будет, без заминок».