Мексиканский для начинающих

Пусть сволочь точит скальпеля

Таско — вторая Флоренция, как говорил один приятель,[38] не бывавший, правда, в Испании. Вероятно, так и есть. Не обязательно, в конце концов, бывать, знать, видеть. Поэтические очи зрят глубже, точнее, на расстоянии в тысячи миль. А наблюденная действительность приземляет. Какая, к фигам, Флоренция?! Грязные каналы, пошатнувшийся Колизей, куда въехал современник, помраченный Тадж-Махал и осумереченный Биг-Бен, дребезжащий, как будильник.

В таком мрачноватом состоянии очнулся Васька. Он был разбужен спозаранку щелчком оконного стекла. Разбухшая красно-черная птица венецианской купеческой породы каменно-бараночно-клювая, заглядывала в комнату. Васька хотел шугануть свободной подушкой. Но там лежала Шурочкина голова. В самом деле — спящая голова. И прочая Шурочка находилась, по многим признакам, в его постели. Утренний сюрприз! Правда, с оттенком печали, поскольку Васька ни хрена хорошего не помнил.

Чумак в камзоле, контрабас виски, рельсы до «Парка культуры» и сомнительной красоты пэромэр.

Ах, да! Приска, явившаяся на миг! Васька ясно видел ее черненого серебра глаза. Они улыбались с подушки.

— Доброе утро, милый! У нас сегодня большой день. Грандиозный.

— А прошедшая ночь? — спросил Васька. — Была грандиозной?

Шурочка встала, обернувшись, как призрак, серебристой простыней.

— В некотором смысле, — подошла она к зеркалу. — Ты меня трижды пытался изнасиловать.

— Успешно? — молвил Васька, пытаясь хоть что-то восстановить.

— С четвертого захода! — подмигнула Шурочка отражению и направилась в туалет.

— Нет! Я бы чего-нибудь да запомнил! Не может быть!

— Конечно, не может, — вздохнула она, остановившись в дверях и глядя странно, мученически. — Ничего не может быть, дорогой Васечка, покуда ты пьешь, как ангел в фонтане, покуда у тебя такие маленькие уши!

Васька поморщился:

— Знаешь, надоело. Уши-уши-уши! Ал-ко-го-ли-зм! Каким я был, таким я и останусь! — Проявлялись казацко-казарменные ухватки, засевшие со вчерашних батальных перепитий.

Шурочка присела на мягкий пуфик, выпростав из-под простыни ноги, в форме которых, от коленки до мизинца, таилось столько притягательного, зовущего, соблазнительного и поющего, столько неописуемо-невысказуемого, что у Васьки дыханье сперло. Не в первый раз он видел эти ноги. Но вытекавшие из-под скромной простыни, они обретали магическую приворотную силу, перед которой не устоял бы бесплотный призрак, не то что обуянный кроликом Точтли. Он упал с кровати и, как мышка-норушка, расторопно, с заминками, с приглядом и принюхом близился к Шурочкиным ногам.

Просто хотелось их съесть. Как леденец на палочке — медленно, медленно, наслаждаясь и растягивая постепенность, ощущая языком малейшее желание леденца, — повернуть его так или этак и где посильнее лизнуть.

— Стой! — приказала Шурочка, отбросив простыню. — Все это будет твоим!

И она приосанилась на пуфике, повела плечами и бедрами, показывая — что именно.

— Но только в том случае, если исполнишь обещание! Твои уши…

— Господи! — взмолился Васька, приникая, как отравленный анчаром. — Я на все готов. Сегодня же отдамся Пако! Но объясни, за ради бога, смысл ушей!

— Другой разговор! — улыбнулась Шурочка, как Иудифь, отрубившая-таки голову Олоферну. Да, Васькина валялась у ее ног, согревала руки. — Смысл ушей бесконечно интимен, мой дорогой, но я скажу. В постели, когда вершится акт любви, мне позарез нужны большие уши. Лишь ухватившись за них, могу я удержаться в этом мире. Иначе я лечу в небытие, скрываюсь в преисподней, лежу, как хладный, хладный труп. Ты видишь, уши — не капризы!

— Погоди! — сообразил Васька. — Есть выход — надеваю сомбреро и держись за поля!

— Во-первых, это дико — трахаться в сомбреро. Мне будет казаться, что я кобыла! Мы же с тобой не деревенские ковбои! — сказала Шурочка с некоторым раздражением и накинула простыню, чувствуя, как голова ускользает. — А во-вторых, от моей страсти любые поля разлетятся в пух и прах. Мне для любви, повторяю последний раз, необходимы крепкие большие уши! А тебе, вижу, хладный труп! Ты некрофил?

— Нет! — ужаснулся Васька. — Скорее к Пако — пусть точит, сволочь, скальпеля!