Мне тебя подарили

Эпилог

Злат

После того как отцу предъявили обвинения, Герман еще некоторое время отсиживался в Минске. Когда вернулся, мы сразу же начали процесс передачи компании.

Как я и обещал, сорок процентов отошли Крестовскому. Родион Александрович сообщил, что ему ничего не надо, попросил передать долю его сыну, то есть моему школьному другу — Андрюхе.

Честно? Я только рад был.

Герману оставил пять процентов и должность моего заместителя. Я реалист — понимал, что он варится в компании уже много лет и знает ее “от” и “до”, а значит, он мне нужен. Остальное имущество отца, которое было записано на Германа — на продажу. Он пытался отдать мне всю сумму, но я отказался, взяв половину. Остальное, это его. Это честно. Посоветовал дядюшке, вложиться во что-то перспективное.

У меня остались пятьдесят пять процентов ООО “Альбстрой”.

Я решил больше не отбрехиваться от своего кружения.

Романцов, Зорин, Крестовский и я, вновь стали неразлучной четверкой. Более того, эти падлы (в хорошем смысле) при любом удобном случае таскались к нам с женой домой и вились около нее словно шмели у цветка. Порой бесило до скрипа зубов. Но терпел. Понимал, что им всем это нужно и Славке особенно.

С Ромом так и вовсе после Германии у них особая связь появилась, дружеская, но смотреть на это со стороны было смешно. Они постоянно цапались как кошка с собакой, а потом сами над собой смеялись. Когда ко мне подошел Ром и спросил, не против ли я, чтобы Слава работала в его гастро-театре. Честно? Прихуел. Первым желанием было подправить ему нос. И шею свернуть. И все остальное переломать. Но глядя на то, как моя жена буквально горит желанием работать, сдался.

Саню Стрельченко, с которым познакомился и сдружился, когда только начал работать в Альбе, забрал из отдела продаж, предложив ему должность своего помощника. Он сразу согласился.

Диман Агафонов все так же остается моей правой рукой. Не в рабочих вопросах, а во всех остальных. Он мой тыл. И даже больше — он тоже часть моей семьи.

Когда отец выйдет, бездомным не останется. Оказалось, часть своего имущества он переписывал и на бабушку. После произошедшего, она тут же сообщила: в своем наследстве укажет только отца.

Окей. Никто и не против.

Оговорюсь. Если он выйдет. Если доживет...

По поводу меня…

Для своей родной бабушки — я враг номер один. Сложно было утаить правду, когда я являлся одной из сторон судебного процесса.

Мама на удивление приняла легко. Ее реакции боялся больше всего. Ожидал упреков, истерик, мольбы одуматься, но ничего подобного не было. Наверное, она просто устала от той жизни, что у нее была и понимала мои мотивы. Устала от своей внутренней боли. Что еще раз убеждало меня в том, что все с ней не так плохо, как казалось… Думаю, во многом сыграло и то, что последние года отец не жил дома. Без него ее практически перестало накрывать. Еще бы, ведь рядом больше не было мужа со следами помады на рубашках, ароматом женского парфюма или СМСками посреди ночи.

Она будто бы потихоньку возвращалась к себе прежней. Занималась своим любимым садом, йогой, встречалась с подружками, проводила тихие вечера с книгой. И… к нам зачастил ее чертов психолог Виктор.

Подозревал, что между ними что-то назревало. Пришлось провести с профессиональным мозгоёбом беседу. Виктор поклялся, что никаких проблем не доставит и его чувства самые что ни на есть чистые.

— Если мать уронит из-за тебя хоть одну слезинку, Виктор… — похлопал его по плечу. — То ты труп. Не огорчай меня.

Насчет Рады… Тоже все сложно было. Мелкая сначала пришла в шок, не разговаривала со мной месяц. Потом сама приехала. Обняла и проплакала на моём плече всю ночь. Простила. Она, как и я, годами наблюдала весь армагедец, знала и понимала о сущности отца, сама страдала в этом болоте, но… Не так-то просто оказалось принять. Умничка. Приняла.

В зале суда отца каждый раз срывало. Он кричал, угрожал, обвинял меня в предательстве. Говорил, что позорю семью и что я не его сын. В его словах и глазах я видел не гнев, а растерянность. Ему было страшно. Лишиться свободы, всего, чего он так упорно добивался. Он думал, что всесилен, но оказалось, глубоко ошибался.

А ведь все было до бредовости просто.

Я не мог отказаться от своего счастья и свободы ради представлений отца о том, как все вокруг него должны жить. Как я должен жить.

Заебался годами быть его игрушкой.

О сопернике. Если вообще он на эту роль тянет.

Да, наверное, ублюдком я все-таки останусь до самого конца.

Как только узнал, что отец Зотова серьезно болен, сразу предложил Стасу выкупить их завод, со скидкой, само собой. И свалить ему в закат.

Зотовы согласились.

— Пока ты нужен здесь, будь рядом с отцом. Но как только… — договаривать намеренно не стал. — Собирай вещи и уезжай. Спокойной жизни здесь, я тебе не дам. Не уживемся в одном городе.

После смерти своего отца, Зотов продал, все, что было у его семьи, забрал мать и уехал из страны. Насколько знаю, упорхнул в Германию и живет счастливо с подругой Бессонова.

Кстати, о Бессоновых!

У нас новый мэр — Бессонов Эльдар Амирович. Мировой мужик, я вам скажу. Шороху в городе он навел, только щепки летели.

В лучшую, конечно, сторону.

А насчет Лейлы Варгановой... Через какое-то время после смерти ее отца в их дом наведался Агафонов и очень доходчиво объяснил этой суке, что лучше исчезнуть. Если в кратчайшие сроки она это не сделает, то ей помогут.

Не такая уж она и дура — свалила из страны обратно в Европу со скоростью света.

О нас.

Кратко — я люблю свою жену до беспамятства.

А теперь по порядку.

На следующий день после возвращения из Германии Слава попросила отвезти ее на кладбище к отцу, а затем к матери. Она долго сидела у могилы Владимира Владиславовича и о чем-то думала. Не мешал. Все время стоял в стороне. Еще дольше она провела у могилы своей мамы. Тихо плакала. А я в который раз убедился, как ее состояние влияет на меня. Сигареты отлетали одна за другой. В легких уже саднило, в горле стоял отвратительно горький, сухой ком. Но я ждал. Не тревожил.

Забрал бы все ее боли себе, если б это было возможно. Все до единой. Жаль, что я не волшебник.

А еще… с момента ее возвращения, мы наконец-то начали знакомиться друг с другом. По-нормальному, как это бывает у обычных людей.

Обычных…

Свидания, прогулки, совместный быт, за полгода пару раз успели на море смотаться. И конечно же, секс, секс, секс… лав, лав, лав… Без той дикости и вечной спешки. Теперь у нас было время, смаковать каждый миг, проведенный друг с другом.

Я влюблялся в нее все больше и больше, а она, надеюсь, в меня.

Не надеюсь.

Уверен. По глазам ведь видно. Ее светились.

А потом… спустя несколько месяцев грянул гром, перевернувший всю нашу жизнь.

И имя ему — Наденька. Любовница отца, внебрачная дочь подохшего Варганова.

Она позвонила рано утром и сообщила, что ложится в роддом.

— Ребенок мне не нужен. Буду писать отказ.

Пауза.

— А мне какое до этого дело? — ответил совершенно без эмоций, но за лопатками болезненно прострелило. Дыхание сперло.

— Просто сообщаю. Подумала, что ты должен знать. Альберту я уже говорила об этом. Он кричал, просил оставить. Не хочу. Я не планировала становиться матерью-одиночкой.

— Понял. Удачи тебе, Наденька, — мазнул я и скинул звонок.

Мульти-пиздец.

Покрутил между пальцев ручку, сдвинул папку с договором поставок в сторону. Вышел из кабинета, сообщил секретарю, что сегодня уже не вернусь. Забрал Славу из универа. И домой. Остаток дня ходил тенью.

Сын моего отца. Мой брат. Единокровный.

Оказался еще одним не нужным человеком...

К вечеру я уже знал, что не брошу пацана. Что-нибудь придумаю, но не детдом же... Мой он. Брат. Славке рассказал, опасаясь ее негативной реакции. Но она удивила своей мудростью. Не думая ни секунды, сказала, что ребенка надо забрать.

— Злат, у меня, можно сказать, не было отца. Маму практически не помню. Но есть бабушка. Она для меня и отец, и мать в одном лице. Мало зачать и родить, чтобы стать родителем. Для меня это про другое… Малыш останется брошен... это неправильно, — ответила она.

— Наш? — выдал и стиснул зубы.

— Наш, — кивнула она.

Деньги, связи помогли оформить все быстро.

Неожиданно мы стали родителями. Не Богдана, как просил отец. НАШЕГО сына мы назвали Яромир. Да, вложили в него частички себя: мою ярость и ту самую доброту, что живёт в Златославе. Пусть он с яростью защищает покой вокруг себя. Свой мир. Хотя я сделаю всё, чтобы ему не пришлось этого делать. Я просто буду рядом. На случай, если этот грёбаный мир захочет его сожрать.

На трехлетие Ярика, Славу с самого утра мутило. Сначала мы думали это на стрессе, с ней такое бывало. Потом предположили легкое отравление. Но когда спустя три дня все повторилось. Я просто тихо метнулся в аптеку, купил несколько тестов на беременность. Все они оказались положительными.

Слава смотрела на меня огромными, полными слез глазами. Смесь страха и восторга читалась в каждой черточке ее лица.

Мысли гудели в голове. Второй ребенок! Да мы только с неугомонным Яриком научились справляться. Энергии в нем, как во мне. Ни минуты на месте. Без нашей “выручалочки” бабушки — Елены Степановны, мы бы точно вздернулись, ведь работу, учебу никто не отменял.

Дети, я вам скажу, это еще та проверка отношений на прочность. Прошел проверку — дальше уже ничего в этой жизни не страшно.

Нет, мы обсуждали со Славой, даже строили планы по поводу детей, но думали, что второй будет немного позже… Ну ок, сейчас так сейчас.

Ну а позже мы узнали, что у нас будет двойня. Две девчонки!

Охуеть, медведи пляшут. Меткий я стрелок, оказывается. Зато разом отстреляемся.

Имена придумали в первый же вечер — Мила и Мира.

Яромир обрадовался, строил планы по поводу будущих братьев, часто трогая животик мамы. Но когда узнал, что у него будут две сестрички, слегка расстроился. Ненадолго. Довольно быстро он воодушевился идеей, что будет сильным старшим братом и всегда будет защищать их. Направление его мыслей мне нравилось.

Все правильно: девочек обижать нельзя. Не надо брать пример с меня в прошлом.

В моей демонической душонке до сих пор живет мысль о том, что не окажись однажды Слава не в том месте, не в то время и всего этого, могло бы с нами не случиться. Мы бы не случились. Неверное хуево так думать.

Но я ни о чем не жалею.

Конец