Мои Друзья

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЁРТАЯ

Его звали Кристиан. Ему было двадцать лет. У него было нежное сердце и широкая улыбка. Работу он получил только потому, что его мама была знакома с директором. Директор согласился при условии, что Кристиан пообещает носить рубашки с длинными рукавами, закрывающими татуировки. В первый рабочий день ему сказали покрасить стену за гимназией в белый цвет. Но это было невозможно: Кристиан ненавидел белые стены. Поэтому он вышел из-за угла с охапкой цветных красок — и именно в этот момент из-за другого угла на него налетел сумасшедший четырнадцатилетний. Они столкнулись, как в мультфильме: банки с краской зависли в воздухе на полвечности, прежде чем четырнадцатилетний поднялся с земли — с таким количеством краски на лице, что она скрывала следы слёз на щеках. Когда уборщик встал, рукава его задрались, открыв татуировки: черепа.

Мальчик никогда в жизни не видел ничего прекраснее. Они оба засмеялись — это было как стоять на носу корабля и видеть на горизонте очертания родной земли.

— Прости, ты весь в краске! — сказал уборщик, увидев пятна на рубашке мальчика.

— Ничего, она и так была грязная, — застенчиво сказал мальчик, поднимая рюкзак с земли и случайно роняя альбом.

Уборщик улыбнулся — как кто-то, машущий рукой сквозь туман.

— О! Ты рисуешь?

Мальчик в ужасе кивнул.

— Идём со мной!

Мальчик пошёл за ним за угол гимназии, между стеной и забором — в такое укромное место, что даже школьные курильщики его не нашли. Уборщик говорил так быстро, что глаза бегали, а рот продолжал двигаться после слов, как будто голос шёл с опозданием.

— Мама устроила меня сюда. Я обещал вести себя хорошо. Но директор велел покрасить эту стену в белый! Что за чудовище? Есть что-нибудь хуже белых стен?

— Нет! — немедленно ответил мальчик.

Потом застенчиво улыбнулся — подавленный запахом краски и чужим дыханием — и прислонился к стене так, словно мог прямо сквозь неё провалиться. Белой? Она была чем угодно, только не белой. Уборщик нарисовал ангелов, птиц, бабочек и драконов. Потом рассказал мальчику, которому предстояло стать всемирно известным художником, слова мамы — о крыльях и о том, что все дети рождаются с ними.

— Если тебе странно — будто ты нигде не вписываешься, — это потому, что у тебя ещё есть крылья. Они трутся под кожей, — улыбнулся уборщик. Потом похлопал одного из драконов на стене и добавил: — Мне придётся закрасить всё белым. Директор с ума сойдёт, если не закрашу…

— НЕТ! — крикнул мальчик, потом добавил: — Не делай этого. Я никогда не видел, чтобы кто-то так рисовал.

— Пфф, — ухмыльнулся уборщик. — Спорю, ты рисуешь лучше!

— Я ужасно рисую, — пробормотал мальчик — с видом человека, вот-вот готового убежать.

Тогда уборщик вложил ему в руку кисть — не прикасаясь к коже — и сказал:

— Знаешь, что мама всегда говорит? Можно стать в жизни кем угодно — только не критиком. Ни чужого, ни себя. Быть критиком так легко: любой трус на это способен. Но искусству не нужны критики — у него и без того достаточно врагов. Искусству нужны друзья.

Мальчик ничего не ответил. Но нарисовал дракона.

— Я… никогда не видел ничего подобного, — выдохнул уборщик, увидев это.

Мальчик, конечно, понял неправильно.

— Прости, это по-детски, — прошептал он и попытался закрасить рисунок.

— Нет, нет, не смей! Ты удивителен! — сказал уборщик.

— Не нужно врать, — сказал мальчик с таким расстроенным видом, что уборщик засмеялся.

— Пикассо говорил, что ему понадобилось четыре года, чтобы научиться рисовать как Рафаэль, — и целая жизнь, чтобы научиться рисовать как ребёнок.

— Я не знаю, кто эти люди, — признался мальчик.

Уборщик улыбнулся — это неважно. Потом достал баллончики с краской и указал на пустое белое место. Мальчик заполнил его нежно: обнажёнными мужчинами с крыльями. Уборщик смотрел на них и думал о маме: когда она видела красивую картину, всегда говорила, что сердце у неё подпрыгивает в груди так, что видно, как шевелится блузка. Великое искусство — это небольшой перерыв от человеческого отчаяния, объясняла она сыну. Ему понадобилось двадцать лет, чтобы понять, что она имела в виду.

— Один из маминых любимых художников — Рагнар Сандберг, — мягко сказал он мальчику, не отрывая взгляда от стены. — Сандберг однажды сказал, что искусство должно быть бесцельным и неотразимым. Надо рисовать, как птицы поют.

Именно так ощущалась стена, попытался он объяснить. Потом мальчик попросил нарисовать ещё черепов, и уборщик нарисовал, процитировав при этом Джорджию О'Кифф: «Мне никогда не приходило в голову, что черепа имеют какое-то отношение к смерти».

Потом засмеялся и рассказал, как мама злилась, когда он делал первые татуировки. Он предложил ей тоже сделать — мама гневно ответила, цитируя Марину Абрамович: «У меня нет татуировок. У меня есть шрамы».

Уборщик почесал руки.

— Она крутая, моя мама. Но, чёрт, она умеет любить вещи. Любит всем телом. Таскала меня по галереям с детства. Я ненавидел это — ненавидел стоять в очередях, не мог бегать и играть. Но теперь все мои лучшие воспоминания — оттуда.

— Это мама научила тебя так рисовать? — спросил мальчик с завистью, которую надо вырасти в доме с голыми стенами, чтобы понять.

— Нет. Никто никого не учит рисовать — мы учим только правила и ограничения, то, чего нельзя делать. Я учился в художественной школе, но мне повезло: меня выгнали, не успев ничему научить.

— Почему выгнали? — спросил мальчик.

— Им не нравилось, на чём я рисую.

— На чём же?

— На наркотиках.

Их улыбки стали немного хрупкими. Уборщик сразу же пожалел об этой честности, мальчик не знал, что ответить. Он всё ещё был с рюкзаком — каждый раз, когда двигался, в нём гремели таблетки, украденные из аптечки в ванной у папы Теда. Звук — как камни, катящиеся по склону. Может, уборщик их услышал. А может, просто увидел что-то в глазах мальчика или красные отметины на предплечьях, — потому что вдруг прошептал:

— Не причиняй себе вреда.

Это было так хорошо сказано, что для всех слов внутри мальчика, которому предстояло прославиться на весь мир, едва хватало места, — и он был вынужден вместо этого вырасти на несколько сантиметров. Они рисовали стену дальше в молчании, влюбляясь в талант друг друга, как проваливаются в дыру в реальности. Оба были в боли, но в тот момент земля их больше не держала в плену. Для уборщика это было благословением. Для мальчика, которому предстояло стать художником, — чудом. Потому что всю ту весну мальчик хотел умереть.