Мои Друзья

ГЛАВА ТРИДЦАТЬ ВОСЬМАЯ

Люди способны на такую невероятную глупость. Мы называем рождение ребёнка чудом — но по-настоящему чудо это всё, что следует за ним. Художник любил сидеть в большом окне своей квартиры, смотреть на людей внизу и бормотать: «Динозавры вымерли, а ты и я и все эти идиоты выжили? Мы только и делаем, что ищем способы уничтожить всё, что нас поддерживает, — но мы всё равно здесь?»

Тогда Тед шёл к стереосистеме в гостиной и ставил оперу — чтобы напомнить им обоим: люди способны и на… это.

— Как внутри человека может хватать места для чего-то настолько прекрасного? — однажды прошептал художник, когда они слушали Марию Каллас.

Тогда Тед думал о мифе о Зевксисе и Паррасии, о занавесе, который был не занавесом, — и думал, что голос Каллас ощущается, как картины художника. Как будто они реальнее реальности.

— Но места не хватает. Искусство — это то, что не вмещается в человека. То, что через край, — сказал Тед.

— Иногда ты очень умный, — ответил художник.

К сожалению, это неправда. Всё, что Тед делал в жизни с тех пор, говорит об обратном.

— ТЕД? — повторяет Луиза — он вздрагивает.

— Зачем ты кричишь? — огрызается он, растерянно оглядывая стоянку.

— Ты не слушаешь!

— Слушаю… теперь.

Луиза кивает на такси.

— Я говорю: если ты боишься ограбления в такси — не надо. У тебя больше нечего красть!

— Правда? — обижается Тед и протягивает руку туда, где раньше были часы.

Луиза закатывает глаза в сторону водительницы.

— Тед очень ироничен, знаете ли.

— А, — понимающе говорит та.

Тед раздражённо втягивает воздух носом — что теперь куда сложнее, учитывая количество крови в ноздрях. В глубине души он хочет указать, что в данном случае употреблял сарказм, а не иронию, — но вместо этого просто вздыхает:

— Хорошо.

— Хорошо? — подозрительно говорит Луиза.

— Хорошо.

— То есть… хорошо? Или хорошо-хорошо? Или хорошо-хорошо-хорошо?

Тед хмурится.

— О чём ты?

— О чём ты?

Он стонет.

— Я сказал хорошо! Садимся в такси. Попробуем догнать поезд. Может, умрём — но какая разница, этот день и так уже не может стать хуже…

— Я сижу спереди! — тут же восклицает Луиза, скидывает рюкзак и обегает машину.

— Тогда вам с Альбертом, — кивает водительница Теду.

— Простите? — говорит Тед. Но уже поздно.

Альберт сидит на заднем сиденье. Он — растение. Очень, очень, очень большое растение. Водительница объясняет: у неё дома в это время года очень темно, а Альберту нужно много солнца, поэтому она берёт его с собой на работу. Тед смотрит в окно: непроглядная темень.

— Хорошая идея, — говорит он, стараясь не поймать листом Альберта в глаз, пока машина разворачивается на стоянке.

— Иронично? — шепчет водительница Луизе, жмя на газ так, будто тот пытается украсть её завтрак.

— Понятия не имею, Тед очень сложный, — отвечает Луиза и взвизгивает от восторга, пока такси летит параллельно рельсам.

— Мы едем очень быстро, — в ужасе указывает Тед с заднего сиденья.

— СПАСИБО! — кричит водительница.

— Он, наверное, не имел в виду это как комплимент, — говорит Луиза.

— Понятно, очень сложный. Молодёжь в наши дни, — фыркает водительница — как будто это ругательство.

— Слышал? Она назвала тебя молодым! — ухмыляется Луиза на заднее сиденье. Но Тед всецело занят сожалением о каждом своём жизненном выборе.

Луиза с любопытством оглядывает машину и нажимает все кнопки подряд. Водительница ничуть не раздражается — только улыбается.

— Как мои дети. Всё давили.

Выражение Луизы качается между смущением и восторгом.

— Я никогда раньше не ездила на такси. То есть несколько раз — в полицейских машинах. Они немного как такси, правда? Только там двери заперты!

Она продолжает нажимать кнопки и случайно включает стереосистему. В испуге пытается выключить — водительница спокойно качает головой и прибавляет громкость. Мурлычет в такт.

— Что это? — спрашивает Луиза.

— Опера! По-итальянски! — кричит водительница.

— О чём поют?

— О любви!

— Наверное, хорошо — уметь говорить по-итальянски, — мечтательно говорит Луиза.

— По-итальянски? Ни слова не знаю!

— Тогда откуда знаешь, что о любви?

Водительница хохочет, прибавляет громкость до дребезжания динамиков и обещает:

— Подруга, вся опера всегда о любви!

Альберт дремлет на плече Теда. Тед крепко зажмуривается и пытается думать о хорошем — без особого успеха. Люди говорят, что тревога — это страх без причины, но мозг Теда очень старательно предлагает варианты. Однажды он прочёл книгу, где говорилось, что людям с нейропсихическими расстройствами нужно «подружиться со своим мозгом». Но Тед и его мозг — не друзья. Они одноклассники, вынужденные вместе делать групповое задание под названием «жизнь». И дела идут не очень.

Теду не следовало здесь быть, говорит мозг. Ему не следовало быть последним выжившим. Что за эгоистичный Бог лишает человечество всемирно известного художника, а оставляет невротичного школьного учителя? Тед не может следить за Луизой — не может даже заснуть, чтобы она не пропала. Не может брать на себя ответственность — ни за искусство, ни за людей. Не может даже выйти из поезда, не получив по голове. Один человек может наделать много глупостей, но умудриться за один вечер потерять часы лучшего друга, картину лучшего друга и прах лучшего друга — это, наверное, своего рода рекорд.

По радио поёт Мария Каллас. Альберт хранит тайны — никто не узнает, что Тед плачет на него в эту минуту.

— Это ваш муж? — спрашивает Луиза спереди, указывая на фотографию на приборной панели.