Мои Друзья

ГЛАВА ПЯТЬДЕСЯТ ДВА

Старик Йоара не умер. Из всех странных вещей, которые случились тем летом, это, наверное, было самое странное, рассказывает Йоар Луизе.

— Время — такой чёртов вор, ты не замечаешь, что оно у тебя крадёт, — говорит он, кожа тяжело висит под глазами.

Утра после аварии старика сливались друг с другом, дни убегали, одна неделя становилась другой. Врачи в больнице сказали Йоару и его маме, что у старика тяжёлое повреждение мозга, они сказали, что когда он проснётся, всё будет по-другому. Он не сможет ходить, едва сможет говорить, ему понадобится помощь во всём. Врачи выглядели такими расстроенными, когда говорили: «Он никогда не будет прежним», потому что, видимо, думали, что именно поэтому у жены и сына мужчины на глазах слёзы.

Из всех странных вещей.

Его мама останется со стариком, Йоар понял это сразу, не потому что старик этого заслуживал, а потому что ублюдку нужна была она. Йоар понимал, что никто другой этого не поймёт, как они могли? Не с кем было сравнить такую женщину, как его мама. Она улыбалась — люди видели поверхностность, она была добра — люди видели слабость, что бы она ни делала, в супермаркете о ней всегда будут говорить гадости. Такие женщины никогда не могут сделать правильно, вина их мужчин всегда лежит на них. Даже Йоар недооценивал её, он понял это и ему стало стыдно. Он всегда думал, что её доброта делает её лёгкой, а мир не построен для лёгких людей, планета крутится, и они всё время врезаются в стены и кулаки. Но теперь он и все остальные увидели правду: это старик был крошечным, его мама была гигантом.

Её сын думал, что в этой женщине было тысяча жизней, которые она могла бы прожить, но она никогда не пожелала бы никакой, кроме этой, потому что только в этой у неё был именно этот сын. Он вышел из палаты, чтобы принести ей кофе, когда вернулся, она спала в кресле рядом с кроватью старика. Тот теперь выглядел безобидным, этот ублюдок никогда больше не сможет поднять на неё кулаки, Йоар пытался думать, что, может, этого должно быть достаточно.

Мужчины из порта сидели в комнате ожидания, они встали, когда пришёл Йоар, он прошёл от одного к другому и пожал всем руки. На нём всё ещё были все синяки и порезы от самого недавнего избиения стариком, и когда он смотрел всем этим правильным парням в глаза, многие отводили взгляд. Они видели, что у его мамы тоже подбит глаз, теперь уже невозможно было притворяться, что они не знают, что произошло, и всё равно они пытались. У мужчин всегда есть оправдания, но в глубине души они теперь знали правду. Они занимались своими делами, никогда не задавали вопросов, ответы на которые не хотели слышать, довольствовались только одной стороной мужчины. Будто у мужчины есть только одна сторона. Этот стыд им предстояло нести вечно.

Отец Кимкима был последним в очереди. Он был единственным, кто даже не пытался вытереть мокрые щёки, и когда Йоар это увидел, ему самому было трудно удержать свои сухими. Когда они пожимали руки, мужчина не отвёл взгляд от синяков. Вместо этого он наклонился и прошептал с рыданием в голосе:

— Прости, что я молчал. Прости, что я был трусом.

Йоар посмотрел на него и задумался, имел ли он в виду своё молчание во все те разы, когда забирал старика Йоара по утрам, или своё молчание в порту. Он задумался, крикнул ли кто-нибудь из мужчин «БЕРЕГИСЬ!», когда балка раскачивалась, или они просто позволили этому случиться. Он так и не спросил. Он просто сказал:

— Тебе следует сказать то же самое Кимкиму. Пока не поздно. Скоро он уедет далеко отсюда, и я надеюсь до ада, что он никогда не вернётся…

Брови отца Кимкима на мгновение подпрыгнули, потом он покраснел, он так мало знал собственного сына, что даже не знал, что друзья называют его «Кимким». Йоар ушёл, держа спину прямо, оставив мужчину стоять там, согнувшегося пополам.

Йоар наливает ещё кофе на кухне в своём маленьком доме. Здесь чисто, отмечает Луиза, дом старый и потрёпанный, но всё пахнет хорошо. Газон — самый красивый на всей улице. Йоар снова откашливается и говорит:

— По дороге обратно через больницу я прошёл мимо одной из этих божьих комнат, или как их там называют?

— Часовни, — говорит Тед.

— Часовни! — кивает Йоар и улыбается Луизе. — Я прошёл мимо и заглянул, и догадайся, какие три идиота лежали и спали на скамейках внутри?

— Твои идиоты, — ухмыляется Луиза.

Йоар тоже ухмыляется. Он говорит, что не знал, как долго они там ждали его, но было так очевидно, что никто из них не пойдёт домой, пока не пойдут домой все. У кого ещё такие друзья?

Али сонно проснулась и положила голову на плечо Йоара, когда он подсел к ней. Тед храпел. Рядом с Кимкимом лежал рисунок, он нарисовал часовню, но нарисовал свет в окне, которого в реальности не было. И кто, чёрт возьми, может так делать? Рисовать свет?

— Вы думаете, Бог существует? — спросила Али у друзей.

— Да, — ответил Кимким, проводя карандашом по рисунку так нежно, что было невозможно понять, изменилось ли что-то на бумаге или только внутри него.

Йоар тяжело дышал.

— Чёрт его знает… я даже не думаю, что все, кто ходит в церковь каждое воскресенье, верят в Бога. Я думаю, им просто нужна компания. Чтобы чувствовать, что они принадлежат к группе.

Кимким мягко кивнул и ответил:

— Но я не думаю, что это значит, что Бога нет, Йоар. Я думаю, может, это и есть Бог.

Они разбудили Теда и пошли очень-очень близко друг к другу, когда выходили из часовни. Йоар нашёл автомат и умудрился так раскачать и встряхнуть его, что банка газировки вывалилась бесплатно. Маленькая победа над вселенной, такие вещи не стоит недооценивать. Четверо друзей поделили банку, и как только они допили последние капли, Йоар широко открыл глаза.

— Где рисунок? Ты оставил его в часовне?

— Кажется… — сказал Кимким.

— Ты с ума сошёл? — взорвался Йоар. — Он стоит миллионов!

Они побежали обратно, но рисунок уже пропал.

— Неважно, я нарисую другой, — пообещал Кимким.

— Тебе надо просто рисовать деньги, это сэкономит время! — сказал Йоар.

Кимким рассмеялся, потом рассмеялся Йоар, а потом рассмеялись Тед и Али, и, возможно, это был последний раз, когда они все так смеялись вслух, так освобождающе, вместе.

Они не увидели мужчину, который стоял за углом, осторожно держа рисунок Кимкима восемью дрожащими пальцами.