Мои Друзья

ГЛАВА ЧЕТВЁРТАЯ

Двадцать пять лет назад, в совершенно другом детстве, было большое море. Солнце светило, лето казалось бесконечным, и в бесконечную синеву воды уходил рыболовный пирс, а на его дальнем конце сидели лучшие из людей. Им было четырнадцать, почти пятнадцать, и, скромность не позволяет, но Луиза была права: пердёж и правда был отменный. Один выпустил его, и друзья едва не попадали в море от смеха. Именно этот момент и стал картиной.

Если у тебя были люди, которые умели вызывать такой смех, — ты никогда этого не забудешь. Если нет — слова бессильны. Либо ты нюхал выдающийся пердёж, либо ты из тех взрослых, что стоят на аукционе четверть века спустя и думают, что это морской пейзаж — просто потому что картина называется «Та, с морем». Взрослые и вправду не в своём уме.

Те подростки? До картины они существовали только друг для друга. У них было одно лето на том пирсе двадцать пять лет назад — и казалось, что оно будет длиться вечно, потому что так должно ощущаться любое лето в почти пятнадцать лет. В этом возрасте дружба — как вступление в мафию: не уйдёшь, слишком много знаешь. В четырнадцать ты знаешь друг друга со всех сторон, все самые слабые и хрупкие места, — и, конечно, с таким знанием нельзя позволить себе стать взрослым: взрослый никогда не умеет хранить подобные тайны.

Один из подростков пернул, и все засмеялись до слёз. Если тебе достаётся хотя бы несколько таких летних дней — ты поистине удачлив; если ты находишь хотя бы одного такого друга — ты безмерно счастлив. Пирс так раскалился, что четырнадцатилетние вынуждены были сидеть на рюкзаках, чтобы не обжечь зад. Случались порывы ветра — но менее освежающие, чем фен в крематории. Они потели так, что после купания море становилось солонее; от жары даже сигарета, обжигая их, кричала бы сама. И они смеялись — Господи, как они смеялись, — потому что таким было то лето. Их последнее вместе.

Разумеется, никто не собирался делать из этого картину. Никто не планировал, что подпись внизу — «К. Жа» с черепами рядом — когда-нибудь кто-нибудь увидит. Никто не думал, что именно тот пердёж станет всемирно знаменитым — и что много-много лет спустя его продадут на аукционе за сумму, от которой даже у богатых старушек поднялись бы брови, было бы у них достаточно подвижности в лице. Дети на пирсе не были предназначены ни для чего: они должны были родиться бедными и умереть бедными, потому что именно так устроен мир. Они дрались в школе и получали дома, они прекрасно знали, как звучит ключ в замке, когда опасно пьяный отец возвращается домой. Они очень хорошо знали, что они тупые и никчёмные — им повторяли это на протяжении всего детства.

И то лето двадцать пять лет назад? Они видели в те недели смерть. Их преследовали и избивали. Они пережили больше насилия, чем люди на том аукционе двадцать пять лет спустя — за всю свою жизнь. Если ты так вырос — у тебя не должно быть никакого будущего. Уж точно не карьера всемирно знаменитого художника. Но однажды именно это и произошло с одним из тех подростков. Потому что в уродливом месте он родился с такой красотой внутри, что она была актом бунта. В мире кувалд его искусство было объявлением войны.

Однажды один из подростков — мальчик по имени Йоар — склонился над альбомом художника и прошептал с таким видом, будто это магия: «Кто так умеет рисовать, что видно, что нарисовано? Ты что, инопланетянин?»

Это было самое близкое, чего Йоар когда-либо достигал в попытке сказать то, что хотел сказать на самом деле: «Я люблю тебя. Надеюсь, ты знаешь.» Поэтому художник ответил:

— Спасибо.

Это было самое близкое, чего художник когда-либо достигал в попытке сказать Йоару то, что хотел: «Я тоже тебя люблю. Не могу без тебя жить».

Это Йоар нашёл объявление о конкурсе, с которого всё началось. Его мать приносила домой газеты из учительской дома престарелых, где работала: в конце месяца иногда случалось, что отец Йоара должен был выбирать между алкоголем и туалетной бумагой, — так что газеты приходились кстати. В первый день летних каникул Йоар случайно прочёл объявление в газете до того, как воспользовался ею по назначению, — и это изменило всё. На следующее утро он стоял на пирсе и объяснял правила конкурса — что, к сожалению, давалось непросто: вокруг него были идиоты.

— Это конкурс для молодых художников, и любой может прислать картину, и лучшую картину вешают в музее! — объяснял он, наверное, в седьмой или восьмой раз. — Теперь понятно?

Конечно, его друзья всё давно поняли — просто иногда им нравилось прикидываться тупыми, потому что смотреть на злящегося Йоара было так смешно.

— Но… что нужно рисовать? — спросил один из них именно с этой целью.

— Что хочешь! Можешь нарисовать лодку! — простонал Йоар.

— Но… у нас нет лодки?

— Не рисовать НА лодке — нарисовать лодку на… холсте! Или как там это называется! — рявкнул Йоар.

Тогда друг сделал вид, что понял, — и тут же воскликнул:

— Но я не очень умею рисовать лодки, Йоар.

— ТЫ рисовать не будешь! — вздохнул Йоар — и тут наконец понял, что они ухмыляются, и пробормотал: — Идиоты. Все идиоты.

Первым перестал смеяться, конечно, художник: его радость никогда не длилась долго, кожа у него была слишком тонкой, чтобы не пропускать реальность. Он расчёсывал себя по всему телу — так всегда делал, когда нервничал, — и прошептал:

— Может, забудем? Я не умею рисовать так, как надо для таких конкурсов, они для богатых, у меня не получится…

Йоар перебил его нетерпеливо:

— Это ещё почему? Прекрати! Ты в миллион раз лучше всех этих богатых детишек, просто надо им показать! Рисуй что хочешь, рисуй море!

Йоар сказал это с лучшими намерениями — просто никто не учил его делать так, чтобы слова звучали по-другому. Он хотел доказать не миру, насколько хорош художник, — он хотел доказать это самому художнику. Йоар умел чинить моторы: в них всегда было видно, что сломалось. Но люди полны вещей, которых не видно. Мы ломаемся в невидимых местах. Поэтому Йоар не знал, как сказать, что любит художника, — и вместо этого рявкнул:

— Рисуй! Просто выиграй этот конкурс!

— Это не так работает, — прошептал художник: он не мог объяснить, почему задыхается. Не находил слов для того, как сильно ему было тоскливо тем летом.

Он расчёсывал себя и бросал взгляды по сторонам; третий мальчик это заметил и постарался отвлечь остальных.

— Рисовать море? Сложновато, — сказал он, и на этот раз трудно было понять, прикидывается он или правда не понимает.

— Как это СЛОЖНОВАТО? Оно же ОДНОГО цвета! — указал Йоар.

— Но оно такое… большое. Где взять столько бумаги? — прозвучало в ответ.

Долгая тишина — потом один начал хихикать, и все повалились от хохота. Даже художник — в конце концов. А когда он засмеялся, даже Йоар не мог злиться. Вот так всегда начиналось всё лучшее.

Остаток дня они кидались камнями, рассказывали тупые анекдоты и купались. Из всего, что художник писал потом всю жизнь, Йоар давался тяжелее всего: его невозможно было изобразить так, чтобы передать то, что художник к нему чувствовал. Когда солнце начало садиться, Йоар раздражённо сказал:

— Тебе надо уехать из этого города.

— Не говори так, — попросил художник, но Йоар разозлился:

— Но надо! Мы все пропащие, у нас будет дерьмовая жизнь — но не у тебя, слышишь? Потому что ты всемирно известный художник, просто мир об этом ещё не знает! Не забудь: когда все остальные узнают, кто ты такой — мы знали раньше всех!

Скромность не позволяет, но он был прав.

Потом они лежали на пирсе, пили дешёвую газировку и бесплатно смотрели на закат. Лето было ещё бесконечным, и всемирно не известный пока художник медленно водил пальцем по небу в последнем дневном свете — рисовал черепа в воздухе.

Потом спросил одного из четырнадцатилетних: «Ты думаешь, мы останемся лучшими друзьями, когда вырастем?»

Йоар спокойно ответил: «Когда мы вырастем, не думаю, что мы все будем живы».

Скромность не позволяет, но он был прав и в этом тоже.