Мои Друзья

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Никто не может объяснить, почему некоторые четырнадцатилетние хотят умереть. Природа ничего не выигрывает от несчастных детей — и всё равно они ходят повсюду, без слов, чтобы описать свою тревогу. Потому что как вообще объяснить такое чувство кому-то, кто был счастлив и в безопасности всю жизнь? Сказать, что это как чудовище, тяжело спящее на лёгких, — каждый вдох как утопание? Что это голос в голове, кричащий, что всё в тебе — ошибка?

Забудь! Никто не поймёт! — шипит голос у нас в голове. Потом повторяет ту же ложь, которую слышат все сломанные дети: Что-то не так с тобой! Никто не чувствует то же, что ты! Люди не умеют летать!

Али, Йоар и Тед тоже были хрупкими — но художник был как бумажный кораблик, плывущий к водопаду. Иногда Йоар дразнил его, говоря, что у него всего одно выражение лица — вид человека, только что обнаружившего волос в сливочном торте. Отчаянная шутка: Йоар пытался сказать: ты даёшь нам слишком мало кислорода, мы задыхаемся без твоего смеха.

Художник пытался быть счастливым — по-настоящему пытался. Но был напуган всё своё детство.

— Это он от матери, — иногда говорил пьяный отец на кухне с приятелями из порта, думая, что сын спит. Они развелись, когда художник был маленьким. Он так и не узнал, началась ли депрессия матери до или после развода: была ли она причиной или следствием. Иногда мама была почти как все остальные мамы, но иногда всю ночь маниакально убиралась, шепча несуществующим вещам. Сын любил маму — но знал её только как тень человека. Мир полон такими: сердца бьются, глаза открыты, но живут они как в стеклянных пузырях. Сын никогда не видел в матери эмоциональную холодность — только закрытость, недосягаемость. В детском доме была еда и крыша над головой, но не было взглядов в глаза и почти не было слов. Не было «Спокойной ночи, малыш» или «Доброе утро, дорогой». Не было «Какой ты умный!» или «Ты так хорошо рисуешь!» Единственное, что она отчаянно выговаривала ему, когда он приходил домой с синяками от побоев в школе: «Попробуй быть как все остальные дети! Делай то, что делают все!» Наверное, так она и выживала — не высовываясь, ходя на работу и возвращаясь, смотря телевизор и ложась спать. Иногда что-то забывала, иногда терялась по дороге из магазина, иногда разговаривала с людьми, которых никто другой не видел. В её голове были демоны — дети рано учатся это распознавать. Один врач назначил сильные лекарства. Она запивала таблетки алкоголем и почти всё время спала. Но если просыпалась, когда художник возвращался от Теда вечером, иногда окликала: «Ты хорошо провёл время?» — потому что слышала, как другие мамы это спрашивают. Художник всегда говорил «да». Тогда она бормотала: «Просто будь как все остальные дети. Просто попробуй быть нормальным».

Потом засыпала снова, а сын укрывал её. Иногда они завтракали вместе — часто только вода и сухой тост, потому что маме почти всегда было плохо. Она отвечала, когда к ней обращались, — как и сын. Но поскольку ни тот ни другая разговоры не начинали, они почти никогда не разговаривали. Так и прошло его детство. Когда художник бывал у отца, там тоже почти не говорили — разве что когда отец пил с приятелями. Тогда художник мог сидеть по другую сторону кухонной стены и слышать правду. «Ненормальный он, этот мальчишка», — говорил отец, когда алкоголь превращал его глаза в стеклянные шары. «Он был случайностью. Она никогда не хотела быть матерью». Это было самое доброе, что художник помнил от отца — ведь тот по крайней мере никогда не говорил, что сам не хотел быть отцом.

На следующее утро художник убирал все бутылки на кухне: сначала у отца, потом у матери. Он никогда не позволил бы кому-то назвать их плохими родителями. Он понимал: быть хорошим родителем почти невозможно. Дети настолько хрупки, что если сам хоть немного хрупок — всё, с самого начала безнадёжно. Кто-то из вас сломается.

В школе художника избивали, когда другие дети видели, что он рисует обнажённых мужчин с крыльями. Его называли страшными вещами: детская жестокость не знает границ в изобретательности. Он часто желал, чтобы был таким, каким хотели его видеть родители, — нормальным ребёнком, как все остальные. Но как это было возможно? Никто не был как он. Мама и папа никогда не видели его согнутым над альбомом с летящим по бумаге пером. Какое сокровище проглядели. Они никогда не понимали, как особенно быть ненормальным.

Чем старше он становился, тем хуже было в школе. Плечо начало подёргиваться, когда он нервничал, — и художник стал носить самые большие толстовки, какие только можно найти, всегда натягивая капюшон. Перестал есть — будто мог стать невидимым, если достаточно похудеет.

Он никогда не знал, насколько очевидно его друзьям, что он разваливается, — и как мучила их невозможность это остановить. По ночам в одиночестве Али отчаивалась, Йоар злился. Тед вставал перед кроватью на колени и молился. Другие дети молились Богу — Тед молился демонам. Может, Бог решает, кто умрёт, — но демоны в головах детей решают, у кого хватит сил жить. Поэтому Тед громко молился в темноту — о милосердии, чтобы демоны отпустили его друга.

Демоны не слушали. Они смеялись.

Художник боялся на всех уроках: в любой момент учитель мог заставить его говорить. Но сильнее всего — на уроках рисования. Взрослые никогда не понимают: для ребёнка, который использует рисование, чтобы сбежать из реальности, рисовать по команде невыносимо. В восьмом классе появился новый учитель рисования — мерзкий маленький человечек, который шипел, что «искусство — это не рисование!» Теперь теория будет так же важна, как практика, и от всех требовалось «письменное объяснение» после каждого задания. В конце первого урока учитель уставился в работу художника и прорычал, что тот «не слушал инструкции». Мальчик не осмелился возразить или посмотреть в глаза — а некоторые мужчины расценивают это как объявление войны.

Им велели нарисовать цветок. Художник не мог объяснить, что не умеет рисовать цветок, не нарисовав предварительно всё вокруг него, — просто не успел ещё добраться до цветка. Учитель воспринял его молчание как провокацию. Йоар сидел рядом и попытался защитить друга единственным известным ему способом — переключить внимание на себя.

— Ты сам-то можешь нарисовать цветок, чёртова сова? — крикнул он учителю.

Это случилось так быстро, что могло быть только гениальным: Йоар меньше чем за секунду определил, чего человек больше всего стыдится в своей внешности, — и вонзил в это острый комментарий. Может, это были большие глаза, или форма головы, или тонкие губы, или маленький нос — никто прежде об этом не думал. Но одного слова «сова» хватило, чтобы все это увидели.

Учитель на секунду замешкался — Йоару больше ничего не было нужно, как кровь в воде. Он крикнул: «Давай, Сова! Нарисуй цветок, посмотрим, кто лучше!»

Через десять секунд весь класс кричал: «РИСУЙ! РИСУЙ! РИСУЙ!» — и лицо Совы меняло цвет: сначала от унижения, потом от ярости.

Йоар ухмыльнулся: «Нет-нет, теперь ты покрасил лицо в красный, как тюльпан, маленькая Сова — но тебе надо красить на БУМАГЕ!»

Весь класс хохотал, и у Совы не было ни малейшего шанса восстановить контроль. Разумеется, Йоар уже знал: человек у доски отомстит. Учителя всегда мстят. Проблема была лишь в том, что Йоар не знал, на кого именно будет направлена месть.

Травля происходит ужасно быстро. Скоро вся школа называла учителя «Совой». В коридорах при каждом его появлении раздавалось «угу-угу!», сопровождаемое хохотом, — и уже никто не помнил, что первым придумал это Йоар. Но учитель не забыл. Старшеклассники завели игру — подкладывать дохлых мышей на стол Совы. Это могло звучать безобидно, но если продолжается достаточно долго — что-то делает с человеком. Йоара было трудно обидеть, художника — легко. Поэтому он и стал мишенью для мести Совы.

Рисование было для художника свободой — Сова превратил её в камеру. Придумал тысячи правил и десять тысяч способов потерпеть неудачу. Вот как быстро мужчина восстановил авторитет. Художник должен был не творить, а подчиняться: выполнять точные задания и демонстрировать точные результаты. Разумеется, это ему не давалось. Попроси нарисовать дом — он нарисует ощущение дома. Сова был умным: ум для жестокости необязателен, но помогает. Поэтому однажды, когда художник совсем не справился с заданием, учитель заставил его встать перед всем классом. Сова замаскировал это хорошо: наклонился над рисунком мальчика и сделал вид, что восхищён, — это разожгло любопытство остальных. Они потребовали показать. Сова с злобной ухмылкой схватил рисунок и поднял его в притворном восхищении. Класс затих. Потом кто-то хихикнул: «Это мог бы нарисовать трёхлетний…»

Все засмеялись — кроме Йоара, который немедленно начал драться с двумя мальчиками, смеявшимися громче всех. Лицо художника так покраснело, что кто-то крикнул: «Несите огнетушитель!» — и все засмеялись снова. Вот как легко учитель доказал, что Йоар ошибался: этот мальчик был посредственностью.

Так легко сломать сердце. Скоро художник стал только тенью. Сова мог бы остановиться — он уже победил. Но ощущение власти, наверное, было слишком приятным. Уроки становились всё хуже. Критика превратилась в пытку. Художнику запретили натягивать капюшон, нельзя было пользоваться собственными карандашами. Сова оправдывался: правила одинаковы для всех, мальчик не должен думать, что он особенный. Как будто мальчик когда-нибудь так думал.

Однажды Сова велел классу нарисовать коробку. Задание несложное, даже линейки дали. Но когда урок закончился, бумага художника была пустой: он чувствовал такое головокружение, что почти тошнило. Учитель должен был понять — должен был знать лучше. Ведь хотя бы раз в жизни даже этот мерзавец любил что-нибудь. Он должен был увидеть в глазах мальчика: тот не может нарисовать коробку, не чувствуя, что сидит внутри неё. Учитель должен был попросить нарисовать мир снаружи — всё то, что художник чувствовал, когда его выпустили из ящика в детском саду: солнце и кислород. Должен был попросить нарисовать смех Йоара и ощущение лучшего друга в первый раз.

Но Сова выбрал жестокость. Насмехался. Не нужно никакой силы, чтобы раздавить чью-то самооценку, если знаешь, куда наступить. Художник сделал то, что делал всегда: натянул капюшон, встал и бросился к двери. Но Сова преградил ему путь, схватил за руку и взревел: «НИКУДА НЕ ПОЙДЁШЬ!»

Художник вырвался с такой неожиданной силой, что учитель потерял равновесие и натолкнулся на парту, ударившись головой. Легко было расценить это как агрессию: никто не видел, что мальчик плакал. Учителю было легко потом рассказать директору, что на него «напали», что художник — часть «банды хулиганов, ведущих себя как стая диких животных», — тем более что Йоар по пути вслед за другом схватил стул и разнёс полкласса. Но учитель не сказал директору, что у Йоара тоже были слёзы на глазах, и не рассказал, что он говорил:

— Ты думаешь, ему нужна твоя помощь? Думаешь, ему нужна помощь, чтобы ненавидеть себя? Ты не сова. Ты просто свинья.

Прибежали двое других учителей. Йоару пришлось драться, чтобы вырваться. Но когда он выскочил во двор, художника уже не было — растворился, как вода сквозь щели в полу. Он пропал, знал Йоар. Рюкзак, полный таблеток, и голова, полная демонов. Мало какой ребёнок это переживёт. Самое опасное место на земле — внутри нас.

А художник? Он помнил только одно: что бежал. Даже не заметил куда — пока не врезался во что-то и не упал на землю. Тед молился демонам о милосердии. Демоны смеялись. Но, может, небеса слышали. Потому что в тот день выросли крылья.

Йоар, Али и Тед весь день искали друга. Чистая случайность, что они заметили его — когда тот с уборщиком шёл в кладовку за краской. Друзья едва узнали лицо художника: ему мешала улыбка. Когда он застенчиво привёл их за угол гимназии показать, что нарисовал на стене, все трое были настолько подавлены — пришлось сесть на траву.

— Теперь ты знаешь, — счастливо сказал Йоар.

— Что знаю? — удивился художник.

Йоар подошёл к стене так близко, что краска попала на ресницы.

— Теперь ты знаешь, что не хочешь умирать.