На войне. Записки лейтенанта

Снова на берегу Венты

Вскоре дивизия заняла оборону по западному берегу Венты. Боевые порядки растянуты. Рота (не батальон), которую поддерживает восьмая батарея, получила участок почти в два километра. Командир роты чуть сзади в домике. Я со своими ребятами — по другую сторону дороги, в другом домике. Здесь же лейтенант, командир батареи иптад.

Седьмое ноября встречали в “мирной” обстановке. Командир дивизиона разрешил побывать на батарее, поздравить расчеты с праздником. Замполит майор Бушуев вручил одному из наводчиков 8 батареи “Красную звезду”.

Привели в порядок документацию на наблюдательном пункте: ориентиры, цели, огни, панорама. Владимир Лозинский, которого я взял в качестве командира отделения вместо Гладкина, в отличие от него не обладал красивой графикой. Но с ним надежнее и спокойнее — я хорошо запомнил его, когда стояли под Полотой на прямой наводке.

Вернувшись на наблюдательный пункт, отметили 7 ноября за праздничным столом.

Из письма домой: “В старинном каменном доме с пробитой снарядом черепичной крышей за праздничным ужином собрались наши солдаты. Посредине длинного стола, заставленного котелками, бутылками и кружками, возвышалась керосиновая лампа и фонарь “летучая мышь”. Электрическая лампочка уныло переглядывалась с традиционной фронтовой коптилкой. После торжественной части стол накрыли белой скатертью, а котелки уступили место патефону. Танцы до утра. За окном лил дождь, чмокались в грязь фрицевские пули, вспыхивали, описав красивую дугу, падали ракеты.

Эти дни имели небольшую передышку. Немецкая группировка на северо-западе Латвии обречена на гибель. Поэтому враг дерется отчаянно.

Через неделю год, как я служу в той же части; только за это время прошли на запад свыше четырехсот километров. За это время многое изменилось…”

В кирпичном доме с черепичной крышей пробыли неделю. Наблюдательный пункт оборудовали на чердаке. Облазил все вокруг. Побывал в мастерской столяра, оказавшейся почти у самого переднего края. Увидел по стенам десятки рубанков, шерхебелей самой различной формы. Мастерскую не разграбили. Хозяин приходил и, надеюсь сумел сохранить наиболее ценный инструмент.

На следующую после спокойного празднования ночь на переднем крае — шум, стрельба. Что происходит — не понятно. Оставил на наблюдательном пункте Лозинского. Бросился к командиру роты. Он не сразу разобрался, в чем дело, чем вызван переполох. Нервничает.

Подаю команду: одиночными по огневым точкам противника. У берега продолжается непонятное движение, слышатся выкрики, стрельба.

Через минуту — две в домик к ротному вваливаются рослые солдаты и втаскивают кого-то, завернутого в плащ-палатку.

— Кто такие?

— Соседи — разведка. Из дивизии второго эшелона. Ходили за языком.

— Взяли?

— Да вот он, в палатке. Сейчас развернем.

Окружили разведчиков. Развернули палатку. А в ней — наш солдат. Узбек или таджик. Произносит что-то не очень лестное по адресу разведчиков.

Ротный смачно выругался:

— Да это мой солдат! Я его отлично знаю. Кого вы, идиоты, схватили?

— Так он же говорит не по-нашему. Мы и решили — фриц.

— Что значит не по-нашему?! Не по-немецки же. Немцы сидят на том берегу, а вы схватили солдата из моей роты на этом. Сработали, не перебравшись на немецкий берег.

— Сами не поймем.

— Что тут понимать? Где ваш командир? Самовольно поперли в разведку на чужом участке. Никого не предупредив. То же мне разведка. Перебрали и поехали!

Меня подзывает к аппарату Харитошкин:

— Что там у вас?

Пытаюсь коротко объяснить.

— Без моего разрешения огня не открывать. Тем более одиночными. Засекут батарею по вспышкам. Неужели непонятно?

— Так туго со снарядами.

— Тем более.

На этом неприятный эпизод закончился. Соседи — разведчики убрались к себе.

«Порядок» на переднем крае восстановился. Оставшуюся ночь немцы чаще, чем обычно, освещали передний край ракетами.