Песни седого Арала

ПЕСНЯ О ЧАБАНСКОЙ ДОЛЕ

В августе мы опять оказались в городе Бируни, но уже проездом по дороге в животноводческий совхоз «Кзылкала». На совершенно безлюдной улице совхозного поселка не было видно ни взрослых, ни ребятишек. Одни дома, да и те в большинстве своем в стадии строительства. У одних только выведены высокие стены с еще пустыми оконными и дверными проемами, у других есть и окна и двери, но нет еще крыши. У третьих и крыша есть, и даже глинобитный дувал огораживает приусадебный участок, но вид еще не жилой. Дома строятся большие, комнат по пять-шесть, с расчетом на многочисленную семью.

Возле одного из просторных домов мускулистый и прокаленный солнцем парень и худощавый чубатый подросток, обнаженные до пояса, закатав до колен штанины, босыми ногами старательно месили глину. Мы подошли к ним и поздоровались. Те ответили нам с почтением, но дела своего не оставили.

— Да, тяжело здесь строиться, — как бы между прочим заметил один из нас.

— Почему же, — отозвался парень, перестав месить глину и выходя на сухое место. — Совхоз дает ссуду. Пять-восемь тысяч. Пожалуйста. Обживешься, потом лет через пять начнешь выплачивать. Стройматериалами помогает. У нас все строятся. Совхоз-то новый, много переселенцев. Есть коренные жители, но их меньше. Да и те раньше жили хуторами. Теперь все съехались на центральную усадьбу. Здесь магазин, электричество, школа, детский сад строится. Есть врачебный пункт, клуб.

Парень говорил обо всем с какой-то гордостью за свой совхоз, поселок, за людей, которые в нем живут.

У совхозной конторы мы встретили председателя рабочкома совхоза «Кзылкала» Бегалы Ергалиева, высокого худощавого мужчину лет пятидесяти, который сказал нам, что директор, парторг и главный зоотехник еще утром вместе с группой работников «Узглавкаракульпрома» уехали к чабанам на пастбища.

Мы сказали, что нам тоже очень бы хотелось побывать на пастбищах, посмотреть, как живут и трудятся чабаны.

— До пастбищ, где пасутся отары, добраться нелегко, нужно несколько часов ехать на машине. Вот бы хорошо вам было уехать вместе с директором, а сейчас я просто не знаю, как быть, — он посмотрел на часы. — Пойдемте ко мне, пообедаем, может, придумаем, как отправить вас к чабанам.

За обедом гостеприимный хозяин рассказывал нам о том, что совхоз молодой, организован в 1974 году. В совхозных отарах сейчас насчитывается 112 тысяч каракульских овец. В 1978 году сдали государству 22 тысячи каракульских шкурок, на три тысячи штук больше плана. В совхозе еще пока не все налажено и обустроено, но он быстро набирает силу. Коллектив совхоза не маленький — 1200 чабанов и рабочих. И все их усилия направлены на то, чтобы как можно быстрее сделать хозяйство рентабельным, увеличить поголовье овец и тем самым внести свой вклад в развитие каракулеводства — одной из важнейших отраслей животноводства, имеющей большое народнохозяйственное и экспортное значение.

Бегалы Ергалиев говорил и о том, что делается в совхозе по улучшению быта чабанов на отгонных пастбищах, об их культурно-бытовом обслуживании.

— Есть у нас при клубе хорошая библиотека, работают кружки. Даже ансамбль есть. Двадцать талантливых парней и девчат поют и танцуют в нем. Наш молодежный ансамбль «Акерке» уже и в Бируни, и Турткуле выступал…

Обед наш несколько затянулся, и сами мы уже с тревогой поглядывали на солнечный диск, который медленно, но верно снижался к закату, и начали сомневаться в том, что сегодня едва ли сумеем побывать у чабанов.

Вдруг на улице послышался сигнал автомашины, и Бегалы Ергалиев насторожился:

— Подождите, кажется, наш главный бухгалтер подъехал, может быть, он нам что-нибудь посоветует.

Главный бухгалтер совхоза Пирназар Аметов оказался высоким, красивым мужчиной в хорошо отутюженном светло-коричневом костюме. На вид ему было не больше тридцати — тридцати пяти.

— По-моему, если вы решили ехать, то не надо зря терять времени, — сказал он. — У меня «Жигули», и я отвезу вас на пастбища к чабанам. Дорога мне хорошо знакома. А ваш водитель может и заблудиться.

Предложение было более чем разумное. Смущало только одно, как это мы проедем через горы на «Жигулях», если все говорят, что дорога туда трудная и, кроме как на «уазике», не проехать.

— А мы не поедем через горы. Как говорится: «Умный в гору не пойдет, умный гору обойдет», — усмехнувшись, сказал Аметов. — Сделаем крюк в сто пятьдесят-двести километров. Проиграем в расстоянии, но выиграем в скорости. Я вам обещаю: часам к одиннадцати вы будете сидеть в юрте у чабана.

Попрощавшись с Бегалы Ергалиевым и его семьей, мы сели в «Жигули» и уже через несколько километров оценили искусство водителя. Пирназар Аметов вел машину легко и уверенно, на высокой скорости.

На дорогу постепенно сползали густые вечерние сумерки, и лишь горы Султануиздага, бежавшие все время справа, освещались последними лучами. Скалы, изрезанные резкими угловатыми тенями, постепенно, как тонущий корабль, погружались в пучину ночи. Наш путь изгибался огромной дугой сначала с запада на север, потом с севера на восток.

Темнота в горах наступила быстро: не было видно уже ни гор, ни пустынных холмов с наростами гранитных скал, и дорога из асфальтированной постепенно стала гравийной, а потом и вовсе щебеночной. Машину все чаще покачивало, как лодку на небольших волнах после прошедшего по реке парохода. Свет фар, как две светлые струи, бьющие из фонтана, ударялся то в черный бархат неба, то в неожиданно возникшие на пути скалистые хребты и отроги. Обогнуть горы полностью нам, конечно, не удалось, и постепенно, по едва заметной колее, которая сменила щебеночную дорогу, мы углублялись в раскрывшееся ущелье.

Вскоре мы оказались на перевале. Догадались об этом, когда свет фар ткнулся и влево, и вправо, и, нигде не обнаруживая горных кряжей, попадал в чистое небо. Впереди то же самое — тьма и звезды, потому что дорожная колея, едва заметная среди высохших трав и валунов, начала круто спускаться вниз, в темный провал. Вот где действительно мы оценили водительский талант Пирназара Аметова.

Мы смотрели вперед, примолкшие, сосредоточенно пытаясь увидеть на небольшом пятачке света перед машиной дорожную колею, и нам это никак не удавалось, тем большее удивление вызывало то, с какой легкостью Пирназар Аметов находил ее и вел машину на весьма приличной скорости.

Но вот наконец Пирназар кивнул головой вперед и произнес:

— Теперь недалеко. Вон уже и свет возле юрты виден. Не спят, может, и директор там с ташкентскими гостями.

Пристально всматриваясь в том направлении, мы с удивлением обнаружили, что там, далеко внизу, в такой же черноте, как чернота неба, горит яркая звездочка, низко, нависшая над горизонтом.

— У них что, электрический свет? — спросили мы.

— Да, движок стоит. Они и телевизионные передачи смотрят, и радио у них есть, и даже водопровод. Все удобства, какие только в этих условиях возможны, — ответил Аметов, не оборачиваясь.

— Откуда же здесь водопровод? — удивились мы.

— Построили. От самой Амударьи протянули. Воды здесь нет, хоть бури, хоть не бури. Это самое отдаленное пастбище в предгорьях Султануиздага. Дальше идут Кызылкумы. Собственно, они тут уже и есть. Просто склоны и отдельные хребты Султануиздага вклиниваются в этом месте в пустыню.

Звездочка, показавшаяся поначалу близкой, все еще маячила недосягаемо далеко. Мы приближались к ней, а она от нас удалялась, и прошло еще не менее получаса, прежде чем мы достигли желаемой цели. Произошло это как-то неожиданно. Сначала в свете фар появился одногорбый верблюд. Он, недовольный, повернул к нам голову на длинной изогнутой шее, куда, дескать, едете, отвернуть не можете. Мы посигналили, и он сделал три шага, нехотя уступая дорогу. Потом из темноты показались стоявшие друг подле друга микроавтобус и директорский «уазик». Следом за нами в лучезарном сиянии электрического света выступила навстречу точеным корпусом юрта. Из-за ее бока выглядывала другая такая же, похожая на нее, как родная сестра.

Между юртами был натянут провод и горела яркая пятисотваттная лампочка, освещавшая ровную площадку, на которой были разостланы войлоки и паласы, а посередине накрыт дастархан с различными угощениями. И гости, и хозяева сидели, расположившись вокруг дастархана, и ужинали. Сам хозяин, еще не старый, крепкий коренастый чабан Ургенчбай Утепбергенов и директор совхоза «Кзылкала» Уразбай Шакиров поднялись нам навстречу и первым делом пригласили ужинать.

За ужином мы познакомились с присутствовавшими здесь парторгом Бисенбаем Туржановым и главным зоотехником совхоза Азадом Реимбаевым, с заместителем начальника Республиканского производственного объединения «Узглавкаракульпрома» Сабиром Умаровичем Азимовым, совершавшим объезд отгонных пастбищ вместе с начальником отдела механизации и электрификации объединения Сами Маметбаевым и заместителем директора по экономическим вопросам Каракалпакского республиканского треста каракулеводческих совхозов Сулейманом Кличевым.

Мы сидели возле чабанской юрты, озаренной электрическим светом, и слушали рассказы о сказочных каракульских овцах, о шкурках невиданной красоты, что ценятся на международных аукционах дороже золота.

Сабир Умарович Азимов и Сулейман Кличев рассказали и о той работе, что проводится в Каракалпакии по развитию каракулеводства. А делается, надо сказать, немало. В последнее время почти все поголовье каракульских овец сконцентрировано в девяти крупных совхозах. Число каракульских овец в автономной республике составляет ныне пятьсот тысяч голов. В прошлом году государству было сдано 177 тысяч каракульских шкурок. Это в два раза больше, чем было сдано в 1965 году. Ведется в Каракалпакии и большая работа по обводнению пастбищ, механизации трудоемких процессов, по строительству на пастбищах дорог, производственных и жилых помещений.

…Ночь давно вступила в свои права. Даже верблюды, бродившие вокруг юрт возле самой границы тьмы и света, и те полегли, сморенные дремотой. Кто-то напомнил старинную пословицу, что утро вечера мудренее…

Утром, как ни проснулись мы рано, оказалось, что хозяева встали еще раньше. Они тихо хлопотали возле юрты, боясь потревожить чей-нибудь сон. Две сторожевые собаки спали неподалеку от юрты. Рыжие, с белыми отметинами на боках и лапах, они изредка шевелили ушами или приподнимали головы при малейшем шорохе. Верблюды, их было значительно больше, чем показалось нам ночью, группами по три, по пять лежали желтыми буграми там и сям в отдалении от юрт на двести-триста шагов и дожевывали жвачку. Некоторые уже поднялись на ноги и неторопливо бродили по песчаным барханам, подступавшим к юртам почти вплотную. На телевизионной антенне, укрепленной на связанных один за другим длинных шестах и вознесенной на двадцатиметровую высоту, сидела неведомая птица и чистила перья.

Время было еще совсем раннее, и солнце только угадывалось за барханами и верблюжьими спинами там, куда уходила бугристая песчаная пустыня. Его первые лучи вскоре коснулись верхушек юрт и осветили склон горного отрога, тонувшего в песках. На самом окончании этого склона, кое-где поросшего темно-бурой высохшей травой, и стояли две юрты чабанов, чуть ниже с левой стороны, если смотреть на восходящее дневное светило, тянулась труба водопровода и заканчивалась колодцем из бетонных колец. Там же стоял сварной металлический бак и длинное корыто для овец. Левее и ниже был устроен из жердей, привязанных к кольям, загон для овец.

Мы поднялись на песчаный бархан, начерпав полные туфли не успевшего остыть за короткую летнюю ночь песку. С этого бархана увидели несметные полчища других барханов, и от этой однообразной картины тоскливо защемило сердце. Да, нелегко человеку оказаться один на один с такой пустыней, где и растительности почти не видно, если не считать нескольких пучков травы или чахлый кустик саксаула, уцепившийся за бок бархана.

Семья у чабана Ургенчбая Утепбергенова большая: одиннадцать человек детей — семь дочерей и четыре сына. Старшая дочь вышла замуж и с родителями не живет. Остальные все при них. Да еще сноха, жена старшего сына Куралбая — расторопная и боевая красавица Умитгуль, комсомолка и тоже чабан.

— Старшим чабаном на ферме, — рассказывал нам вчера Уразбай Шакиров, — не отец, а сын Куралбай. Он с женой и двумя сестрами Олтын и Алмагуль пасет основную отару. Отец с матерью пасут отару баранов-производителей. Куралбай, несмотря на молодость, опытный чабан, родился и вырос на пастбище. У них в роду все с незапамятных времен чабаны. И дед Куралбая, и его прадеды — все пасли овец здесь, в Аччибулаке. Во время окотной кампании 1978 года они получили от каждых ста овцематок по сто шестьдесят ягнят. За это Куралбай на районном слете животноводов премирован мотоциклом «Урал». Имеет он и правительственную награду — медаль «За трудовую доблесть».

Пока гости просыпались и умывались, а хозяйки — молодая и старая — занялись приготовлением завтрака, Куралбай вывел свой мотоцикл «Урал» и собрался ехать.

— Куда? — поинтересовались мы.

— Как куда? — улыбнулся он. — На работу. Овец надо посмотреть на пастбищах. Как заночевали, все ли пришли на водопой, — он наступил ногой на заводной рычаг, и мотор «Урала» заработал ровно и мощно.

— А можно и мы с вами? — спросили мы.

— Пожалуйста. Места хватит, — он кивнул на заднее сиденье и откинул клеенчатый полог на коляске.

Мотоцикл помчался через барханы, и вскоре мы заметили темное пятно вдали. Это была отара, она направлялась с дальнего пастбища, где ночевала, к водопою.

Куралбай остановил мотоцикл метрах в трехстах от овец и пошел к ним пешком. Мы слезли с машины и остановились поодаль, боясь спугнуть животных.

Мы смотрели на овец, и для нас они все были одинаковы, а Куралбай о каждой мог рассказать целую историю. Их он прекрасно отличал и по внешним признакам, и по характеру поведения.

— Вот эта каждый год дает по два ягненка, и вот та, и та тоже. А эта сама черная, а ягнята уже второй год серо-золотистые, красивые. Такой каракуль больше ценится.

— Нравится тебе, Куралбай, твоя работа? — спросили мы у молодого чабана. — Не думаешь, как другие, сбежать в город или здесь же в совхозе подыскать другую работу?

Куралбай рассмеялся, пожал худыми плечами.

— Нет, не собираюсь, и работа мне очень нравится. Нужная работа. И мне, и людям. И овец я люблю. Да разве эту степь сравнишь с городскими улицами. Там теснота, шум, грохот, все пропахло насквозь бензином, а тут простор, и все, что нужно человеку, у меня есть. Телевизор я каждый вечер смотрю, как и всякий горожанин. В юрте летом прохладно, зимой тепло. Электрический свет так же горит, и газ можно привозной установить в баллонах, пусть горит в газовой плите. Хотя, по правде сказать, пища, приготовленная на очаге, по-моему, вкуснее. Нет, степь я люблю и ни на что не променяю. Здесь в Аччибулаке жили мой дед, живет мой отец, и я жить буду. Совхоз наш молодой, многое начинается заново. Приезжайте к нам лет через пять, увидите, как здесь будет. Хотя об этом вы можете спросить у директора или нашего парторга, они вам лучше расскажут о планах совхоза на будущее.

Куралбай, невысокий, стройный, с немного заостренным строгим профилем и жизнерадостным взглядом, сидел на мотоцикле прямо и непринужденно, широко расставив руки на руле и глядя с чуть заметным прищуром глаз. При взгляде на него невольно думалось: вот он, истинный хозяин земли своей, любящий ее и преданный ей всей душой, знающий, ради чего живет и работает, любящий и степь, и овец, и голубой простор неба, и солнце над головой, и ветер. Любовь эту воспринял он по наследству от отца своего Ургенча Утепбергенова, в младенчестве впитал с молоком матери, которые передали ему все, что получили от дедов и прадедов. Пройдут годы, состарится Куралбай, как и его отец, будут уже его сыновья и внуки пасти отары овец в этой бескрайней степи. Многое к той поре изменится в жизни, много разных технических чудес и новинок навыдумывают для собственного удобства и облегчения труда люди, но и эта степь, и эти отары овец, и это небо, и это солнце, и, может быть, даже такие юрты останутся неизменными и постоянными. Да еще останется неизменной любовь к родной земле и к труду чабана.

Из-за барханов вдали показались юрты. К колодцу на водопой неторопливо тесной гурьбой тянулась отара. Овцы шли не спеша, не обращая внимания на людей, на стоявшие возле юрт машины. Стадо преградило нам путь, и ни одна овца не шарахнулась в сторону, не уступила дороги. Так и стояли мы, ждали, когда все они пройдут мимо. Крупные и важные, они степенно переступали ногами, оставляя после себя на выглаженном за ночь ветром песке сотни маленьких вмятин-следов.

Куралбай негромкими гортанными звуками ласково поторапливал их, хотя ни ему, ни овцам спешить было некуда. День только начинался, один из многих дней жизни, в чем-то похожих друг на друга простотой будничного непрерывного труда. Мы были свидетелями того, как начинался один из многих трудовых дней Куралбая Утепбергенова, и, казалось бы, все просто и ясно, никаких особых трудностей, никакой захватывающей романтики.

— Это сейчас, — снисходительно улыбнулся Куралбай, когда мы поделились с ним своими размышлениями. — У нас сегодня гости, для всех это как праздник. А так и работы, и забот, и трудностей на каждый день хватает. То окотная кампания, то время прививок, то стрижка овец, то вдруг зарядит непогода — дожди, ветры, пойдет снег — и начнутся в пустыне бураны и метели. Летом тоже иногда бывает несладко. Задует из пустыни ураган, поднимется песчаная буря, а весной грозы, молния, ливни. Того и гляди овцы в страхе разбегутся.

Да, чабанский хлеб не из легких. Не каждый в наше время на краю пустыни, посреди голых барханов и песков в состоянии жить один на один с природой, противостоять ее стихиям и выходить победителем. Тут, пожалуй, не до романтики, когда взбесившийся смерч готов развеять по пустыне перепуганных овец, сшибает тебя самого с ног, засыпает песком колодцы и норовит сорвать с места юрту, которая дрожит и содрогается под его могучими порывами. Стихия есть стихия, и в борьбе с ней человеку нужно немало мужества и силы, стойкости и выдержки, чтобы обуздать ее.

За пиалой утреннего чая мы разговорились с Ургенчбаем Утепбергеновым о прожитой жизни, о его детях, о чабанском труде и, надо сказать, сразу же отметили простоту и ясность взглядов старого чабана. Хотя почему старого? Ургенчбай еще не стар, хотя и является отцом многочисленной семьи, в которой самому маленькому, Кенжибаю, нет еще и года. Глава чабанского рода бодр и подвижен, и в его разговоре ни разу не встретилось слово «старость». Молодо выглядит и его жена Сулайха, мать-героиня и тоже чабан. Она не только сноровисто управляется по дому со снохой и дочерьми, но и присматривает за овцами. Вот и сейчас, она, пока мы сидели и беседовали с хозяином, хлопотала возле колодца и не спеша покрикивала на баранов, толпившихся возле длинного корыта с водой. Ей помогали два сына — шестилетний Уралтау и озорной карапуз лет четырех — Уразбай, который своими желаниями подражать взрослым не раз вызывал улыбку на лицах присутствующих.

Ургенчбай Утепбергенов сидит на кошме, подогнув под себя ноги калачиком, не горбясь, голову держит высоко и смотрит открыто. На лбу и бритых щеках ни морщинки. В глазах, когда к слову приходится веселая шутка, — по-молодому вспыхивают искорки смеха. О себе он рассказывает мало, больше об овцах, с которыми, конечно же, немало хлопот, о жене, о детях. В словах о старшем сыне и снохе Умитгуль слышится отцовская гордость. Им он сейчас передал свой чабанский посох и уверен, что Куралбай не выпустит его из рук.

Сам Ургенчбай круглый год живет на пастбище и очень редко показывается в своем доме на центральной совхозной усадьбе. Младшие дочери, когда начинается в школе учебный год, живут в пришкольном интернате на полном государственном обеспечении под наблюдением учителей и воспитателей. Им Ургенчбай целиком доверяет, и считает, что создание при школе интерната для детей чабанов — дело очень хорошее и нужное, это позволяет родителям не отвлекаться от своей работы.

Когда овцы были напоены и все неотложные утренние дела были сделаны, мы предложили семье чабана сфотографироваться. Это предложение было встречено с радостью, особенно молодыми членами семейства. Девушки и женщины сразу же убежали в юрту принарядиться.

— Видите ли, фотограф на пастбище такой редкий гость, что в иной год его и не дозовешься. Пастбищ и ферм в совхозе много, разбросаны они на большой территории, поездка сюда тоже сопряжена с целым рядом трудностей, так что из района фотографы едут к нам довольно неохотно, — объяснил нам директор совхоза Уразбай Шакиров. — Да, с обслуживанием населения пастбищ пока тяжеловато. Правда, кое-что в этом направлении мы делаем. В совхозе есть автоклуб, который приезжает к чабанам, показывает кино. Совершает поездки по пастбищам и передвижной промтоварный магазин. Только за этот год чабанам продано промтоваров на крупную сумму. Кроме того, продано чабанам шесть автомашин «Москвич» и три «УАЗ-469», три мотоцикла и 50 золотых часов.

Конечно, вопрос обслуживания населения пастбищ сам по себе сложный, а в совхозе «Кзылкала», который еще молод и по сути считается целинным, так как многие пастбища не освоены полностью, этот вопрос еще сложнее. Но и делается в совхозе немало. Ансамбль «Акерке», которым руководит выпускник Нукусского музыкально-хореографического училища Жангула Байдулаев — частый гость на отдаленных пастбищах и животноводческих фермах. Его концерты пользуются неизменным успехом у чабанов, и не только этого совхоза. Ансамбль — участник республиканских конкурсов. Приезжает к чабанам и автоклуб, передвижная библиотека. Они знакомят животноводов и членов их семей с новыми кинофильмами, книгами, музыкальными записями.

Пока мы разговаривали с директором и парторгом совхоза, женщины успели принарядиться. Приоделся и сам Ургенчбай Утепбергенов. Чинно выстроились возле юрты все от мала до велика. Центральные места на переднем плане заняли малыши Уралтау и Уразбай. Рядом с ними и чуть сзади их сестры постарше в национальных нарядах. И в последнем ряду заняли места старшие члены семейства — отец с матерью, сын с женой, и две старшие сестры, тоже в национальных нарядах с вышивками и украшениями. Выглядели они все торжественно и живописно. Пока семейство готовилось к съемке, парторг совхоза Бисенбай Туржанов рассказывал:

— Дружная и трудолюбивая семья. Мало того, что они хорошие чабаны и отары у них в хорошем состоянии, и мать, и дочери, и невестка Умитгуль большие рукодельницы. Все те красивые коврики, дорожки, вышивки, войлоки, которые вы видели в юрте, все они вышили и выткали сами. Как опыт и умение чабана передается в этой семье по наследству от отца к сыну, так и древнее мастерство каракалпакских мастериц-рукодельниц передается от матери к дочери.

Да, мы видели красивые вышитые чайкалта — мешочки для чая, переметные сумы — коржин, мешочки для муки — ун шанаш, узкие коврики — каршин и многие другие узорнотканые и вышитые вещи в юрте и восхищались ими. И сейчас, глядя на девушек и женщин, стоящих перед фотоаппаратом, принарядившихся и серьезных, по крайней мере усиленно старавшихся быть такими и прятавших улыбки, нельзя было не восхищаться их головными уборами, нагрудниками на платьях, нарукавниками на легких халатах. Все это было выткано и вышито с большим вкусом и искусством. Невольно подумалось о том, что и здесь, в этой семье, как по всей Каракалпакии, идет сложный и неизбежный процесс совмещения старого, освященного веками народного быта с новыми современными веяниями и влияниями, пришедшими на каракалпакскую землю не только после Великого Октября, а и в последние годы в связи с бурным промышленным, ирригационным и жилищным строительством, развитием науки, культуры, искусства, начавшимися сразу же после революции и продолжавшимися во все убыстряющемся темпе в наши дни.

Мы сделали несколько снимков у колодца, на фоне барханов и стали прощаться с гостеприимными хозяевами. Солнце поднялось уже достаточно высоко над горизонтом, и надо было поторапливаться, так как наш путь лежал еще на одно пастбище, тоже находившееся где-то далеко в пустыне и отдаленное от этих мест десятками километров.

Во время беседы с руководителями совхоза мы узнали, что чабан Абдурахман Аймханов весной этого года обратился к молодежи Каракалпакии с призывом стать животноводами, принять от отцов по наследству чабанский посох и продолжить их славные традиции, умножить славу каракулеводов. Этот патриотический призыв знатного чабана был одобрен Каракалпакским обкомом партии и нашел горячий отклик в сердцах юношей автономной республики, и, конечно же, нам захотелось встретиться с Аймхановым. Нам казалось, что мы будем сначала возвращаться по той же дороге, по которой приехали в Аччибулак, но, напротив, мы как бы продолжали описывать огромную дугу по пустыне, огибая далекие хребты Султануиздага, стремясь теперь к югу, и все больше углубляясь в пески. Кругом были барханы и барханы, да в небе солнце, которое припекало все сильней и сильней.

Через часа полтора езды по пескам мы заметили вдали снова две прижавшиеся друг к другу юрты и в некотором отдалении от них овец и верблюдов. Нет, оказалось, это еще не цель нашего путешествия и радость наша была преждевременной. Директор совхоза назвал фамилию чабана, пасущего овец на этом пастбище, и то ли в раздумье, то ли с сожалением добавил:

— Нехорошо получается. Директорский «уазик» все чабаны отлично знают и издалека видят. Наверняка уже заметили. У чабана глаза зоркие и слух отличный. Если заедем, обязательно часа два потеряем и на пастбище к Абдурахману Аймханову попадем лишь к вечеру. А не заехать — тоже плохо. Чабан скажет: «Мимо проехал директор, наверное, обиделся».

И все-таки мы не остановились на этом пастбище, потому что время нас поторапливало. До пастбища Аймханова было еще много километров пути, и мы далеко обогнули встретившиеся среди барханов юрты.

— Ладно, — сказал Уразбай Шакиров, — я к нему дня через два обязательно заеду и все объясню.

Юрта Абдурахмана Аймханова стояла как бы на границе барханов и пастбища. Вернее, с южной и восточной стороны были пески, с севера начиналась гладкая площадка такыра — место, где из-под песков выступает на поверхность твердая почва, утрамбованная и укатанная, как спортивная площадка. Песок не задерживается на ней, потому что ветер легко сдувает его. Такие площадки-такыры мы несколько раз встречали в пустыне. Размером они от нескольких десятков квадратных метров до сотен и более. На такырах, расположенных неподалеку от колодцев, некоторые чабаны разбивают небольшие огороды, сажают дыни, каракалпакской дыней вас обязательно угостят в каждой юрте.

С западной стороны от юрты Абдурахмана Аймханова начиналось пастбище; тянувшееся до самых отрогов Султануиздага. Неподалеку от юрты был колодец и паслись овцы. Колодец тоже питался водой из водопровода, подтянутого и сюда. По словам директора совхоза, в общей сложности водопровод протянулся на пастбища на пятьсот километров, и строительство его продолжается: в чем мы по дороге сюда дважды убеждались, встречая на пути посреди барханов штабели металлических труб и бетонные кольца, загодя завезенные строителями.

Абдурахман Аймханов, высокий худощавый, загорелый и жилистый, казалось, сплошь состоял из одних мускулов. Когда мы подъехали, он стоял возле решетчатой изгороди овечьего загона и большим острым ножом свежевал баранью тушу.

— Смотри-ка, — сказал Уразбай Шакиров, здороваясь, — словно знал, что гости приедут.

— Нет, не знал, — признался чабан, — просто жена утром сказала, что мясо кончилось, — и он оставил на время свое занятие и повел нас в юрту.

Вот когда снова мы по достоинству оценили преимущества юрты в этих климатических условиях и окончательно поняли, что без юрты чабану никак нельзя. После дальней четырехчасовой дороги по песчаным барханам под палящим солнцем в юрте нам показалось очень прохладно и уютно. Правда, у Абдурахмана Аймханова юрта не была столь нарядной, как виденные нами ранее. Она на своем веку немало покочевала с хозяином, а может быть, еще и с его отцом. Об этом говорил и поистрепавшийся войлок на крыше, и почерневшие от времени палки канатов; циновки, которые покрывали снаружи кереге, тоже были, по-видимому, старше своего хозяина. В юрте мы обратили внимание на дутар и двуствольное ружье, висевшее на стенах.

Когда хозяин освободился от дела, жена его подала чай на дастархан, уставленный сладостями и стопой белых румяных лепешек, о которых хочется сказать особо. Каракалпакские лепешки отличаются от узбекских и толщиной, и размером, и вкусом. Они тонкие и большие, величиной с внушительное блюдо, и вкус у них немножко сладковатый. Характерная особенность этих лепешек в том, что они долго не черствеют, и жены чабанов их пекут загодя и впрок.

Абдурахман Аймханов — старший чабан девятой фермы совхоза. У него около пятисот овец. Жена Умида помогает ему наблюдать за овцами. В этом году они получили по 180 ягнят от каждых ста овцематок. Результат этого года отличный, но и в прежние годы было не хуже. Он тоже потомственный и опытный чабан и за свою работу имеет немало правительственных наград — награжден орденами Ленина, Трудового Красного Знамени и орденом «Знак Почета». У него пять дочерей и сын Абибулла, который пока работает в совхозе трактористом, но отец готовится передать сыну свой чабанский посох, считая, что наследственная семейная традиция должна получить свое закономерное продолжение в делах сына. Там, где он пасет своих овец, пастбища более тучные и обширные, поэтому в трех километрах от него пасет свои отары чабан Кенжала Ботабаев, а в пяти — Халила Раджапов. Все они друзья и частенько ездят друг к другу в гости и вместе, сообща думают и о том, как приохотить сыновей к профессии чабана. Видят они, что влечет сыновей с пастбищ хлынувшая мощным потоком на совхозные и колхозные поля Каракалпакии техника. Профессии шофера, тракториста, механика, бульдозериста, экскаваторщика, сварщика и строителя кажутся сыновьям более привлекательными, чем чабанский труд. Немало уже парней покинули пастбища и ушли на строительство дорог и каналов, стали рабочими карьеров и промышленных предприятий Турткуля, Нукуса и других городов республики, которые за последние годы стремительно растут.

Вот поэтому-то и выступил в газете Абдурахман Аймханов с рассказом о труде чабана, призывал молодежь не покидать отцовских пастбищ и юрт, не оставлять отары овец, а перенимать опыт и знания отцов и принимать из их рук почетный чабанский посох.

— Конечно, я понимаю, — говорит Абдурахман Аймханов, — технический прогресс еще очень мало коснулся нашей профессии, живем и пасем мы овец по старинке, как и сто, и двести лет назад, и в этом главная причина, что молодежь уходит с пастбищ. Ясно, что призвать молодежь быть верным чабанской профессии, любить чабанский труд, этого мало, одними словами ее на пастбища не привлечешь. Надо в корне менять и характер нашего труда, и бытовые условия жизни на пастбищах. Время пришло. Об этом же говорится в партийных решениях, — он повернулся и достал из хозяйственной сумки, у которой лицевая сторона была расшита шерстяными нитками, но узор выцвел и выгорел от времени, — аккуратно сложенную газету, развернул ее и указал на постановление июльского (1978 г.) Пленума ЦК КПСС «О дальнейшем развитии сельского хозяйства СССР», в котором говорится о необходимости крутого поворота к переустройству села, улучшению его жилищных, культурно-бытовых условий, о максимальном повышении уровня механизации животноводства.

Директор совхоза, выслушав чабана, кивнул головой и сказал:

— Все правильно, Абдурахман. Твоя забота — это общая забота. И так, как тут написано в постановлении, и так, как ты говоришь, все будет. Будут у нас в совхозе оборудованы по последнему слову науки, с привлечением самой современной техники пастбища, и на них постоянные полевые станы с газом, с электричеством, водопроводом и отоплением, кондиционерами и холодильниками. Все будет. Мы это уже делаем. Вот водопровод протянули. Ведь это главное. Вода в пустыне — это все. Сам знаешь. Постепенно и другие дела сделаем. Конечно, все это не так-то просто. Нужны немалые капиталовложения. Территория-то у нашего совхоза под стать территории иного государства. И многое из того, что мы сегодня намечаем сделать, будут доканчивать наши дети. И ты очень правильно сделал, что обратился к ним с призывом не оставлять отцовских пастбищ.

Мы долго еще разговаривали о животноводстве, о проблемах молодого совхоза, о чабанах, их детях, и нас радовало предчувствие новых перемен и в чабанском труде, и в жизни необозримых пастбищ совхоза «Кзылкала».

Солнце стало клониться к закату, жара за стенами юрты начинала спадать, и мы стали прощаться с хозяевами.

Хотя нам и казалось, что зной начал спадать, на самом деле в машине было очень жарко. Жарко было и нашей машине. Ехали мы не по дороге, потому что никаких дорог в этих местах не существует, а прямо по степи. Шофер вел машину по каким-то ему одному ведомым ориентирам и признакам. Километров через пять-шесть он остановился, вышел из машины и открыл капот.

— Что-нибудь случилось? — удивились мы.

— Нет, ничего особенного, — поспешил успокоить Уразбай Шакиров, — просто у машины мотор перегрелся и вода в радиаторе закипела. Остынет немного, и дальше поедем. — Он показал на термометр на приборной доске, — дойдет до шестидесяти, и можно двигаться в путь.

Так мы останавливались несколько раз. Вскоре показались хребты Султануиздага, и мы по неведению подумали, что в горах будет прохладно. Но скалы и застоявшийся воздух в ущельях были раскалены до предела. Мимо нависших скал и головокружительных обрывов мы ехали по хорошей щебенчатой дороге, так плотно утрамбованной и укатанной, что ни один камешек не отскакивал из-под колес автомашины. Дорога извивалась и в точности огибала контуры подступавших вплотную к ней с обеих сторон гор.

— Отличная дорога, — сказал один из нас, — нелегко ее было построить.

— Нелегко, — усмехнулся и посмотрел на нас с хитрецой Уразбай Шакиров. — Ее строили столетия и даже тысячелетия. Сама природа построила для нас эту дорогу. Это сухое русло реки, по нему с гор уходят весенние талые воды. Знаете, сколько тут под колесами щебенки. Метров на пятнадцать. Не надо строить карьер и ставить камнедробилки. Подгоняй экскаватор и греби.

Пока мы взобрались на самый высокий перевал, несколько раз еще приходилось останавливать машину и давать мотору остыть. С высоты перевала открылся изумительный вид на горные хребты и на долину, расстилавшуюся внизу, плодородную и возделанную. Полюбовавшись несколько минут величавой дикой природой, пока остывал мотор, мы начали спуск вниз. Теперь машина бежала вперед легко, как конь, почуявший близость дома, и шоферу все время приходилось притормаживать. Мы подивились большому искусству шофера и сказали об этом директору. Он опять улыбнулся:

— Я знал, кого себе брать в шоферы. Это сын нашего главного бухгалтера Джиемурат Пирназаров. Вчера на пастбище привез вас отец, а сегодня обратно везет сын. Любовь и понимание машины у них, наверное, в крови…

За время долгой дороги на центральную усадьбу совхоза его директор, как добросовестный и знающий гид, рассказывал нам и о богатствах Султануиздага, через горные хребты и ущелья которого мы проезжали, и о своем новом совхозе, созданном здесь в последние годы возле стен древней крепости Кзылкала. Но, пожалуй, сравнение с гидом не совсем удачно, потому что гид рассказывает порой бесстрастно. Уразбай Шакиров говорил обо всем с большой любовью и гордостью за родной край и его людей, уверенно шагающих в завтрашний день.