Песни седого Арала

ПЕСНЯ О КАПИТАНЕ ТЕПЛОХОДА «ЛЕНИН»

Много легенд и песен сложено о великой среднеазиатской реке Амударье, которая по своей протяженности уступает лишь двум европейским рекам — Волге и Дунаю, но по своему народно-хозяйственному значению, пожалуй, не знает себе равных ни в европейской, ни в азиатской части нашей страны. С незапамятных времен селились люди по ее берегам, занимаясь рыболовством и земледелием. Издавна эта река являлась и самым надежным голубым караванным путем, по которому шли торговые грузы с юга на север и с севера на юг. А для населения Каракалпакии этот водный путь был до недавнего времени единственным, по которому можно было добраться из Турткуля до Муйнака.

Если посмотреть на карту Каракалпакии, и сегодня можно подметить, что все города и населенные пункты ее находятся на берегах Амударьи и ее сильно разветвленной дельты. Амударья — словно длинный, вытянутый с севера на юг, оазис, разрезающий пески пустыни надвое. Слева от нее — Каракумы, справа — Кызылкумы. На сотни километров в ту и в другую сторону простираются зыбучие пески и кочующие барханы. Издавна сторонился человек этих мест и жался к реке, памятуя о том, что там, где вода, там и жизнь. Люди прорывали каналы, и Амударья поила их поля. Люди, отправляясь с товарами в дальние края и страны, грузили их на утлые суденышки, и река несла их, покачивая на своих мутно-желтых волнах. Трудно сказать, сколько лет насчитывает история судоходства на Амударье: одну, две тысячи лет, а может, и более. Известно только, что первые колесные пароходы на ней появились более ста лет тому назад. Летом 1858 года исследователь А. И. Бутаков спускался на пароходе до нынешнего Нукуса. Весной 1877 года в Чарджоу впервые прибыл колесный пароход «Самарканд». Здесь была создана Амударьинская военная флотилия. Начали плавать по Амударье и суда акционерных обществ «Кавказ и Меркурий», «Хива». Однако основная масса грузов перевозилась по-прежнему на деревянных суденышках — каюках, которые тащили по реке бурлаки. После Октябрьской революции и гражданской войны судоходство на реке находилось в плачевном состоянии: часть пароходов затонула, часть вышла из строя и требовала капитального ремонта. Амударьинские речники, сыгравшие большую роль в революционных событиях и становлении Советской власти в Хорезме и Приаралье, видели, что без судоходства в этих местах начинает замирать жизнь, и делали все для того, чтобы скорее пустить пароходы по реке. Но много ли они могли сделать без помощи из центра? И эта помощь пришла.

Владимир Ильич Ленин, узнав о бедственном положении с ремонтом судов амударьинской флотилии, в октябре 1921 года предложил председателю комиссии Совета Труда и Обороны: «…в двадцать четыре часа рассмотреть по существу заявку «Туркрыбы» на два экскаватора системы «Парсенс» и четыре — системы «Артур-Коппел» и на токарный и фрезерный станки для аральских 6-судовых ремонтных мастерских». Это указание В. И. Ленина было выполнено. Один из этих станков и поныне хранится как дорогая реликвия на Аральском судоремонтном заводе.

В 1923 году было создано Среднеазиатское государственное пароходство, в распоряжение которого было передано десять пароходов, пятнадцать несамоходных барж и четыре вспомогательных суда. Уже в том году силами созданного пароходства по Амударье было перевезено десять тысяч тонн грузов.

Шли годы. Были построены новый судоремонтный завод в Аральске, крупные мастерские в Чарджоу и Ходжейли. На них производился ремонт старых и строительство новых буксирных и пассажирских теплоходов, сухогрузных и наливных барж. Помогли и речники Волги: они передали амударьинским речникам несколько судов, и это позволило в то время наладить регулярные грузоперевозки по Амударье. К 1935 году флот Среднеазиатского пароходства насчитывал уже около восьмидесяти самоходных судов, более пятидесяти металлических барж, а еще через три года речной транспорт увеличился почти вдвое и грузов перевозилось в десять раз больше, чем до революции. Причем значительная часть грузооборота по Амударье производилась на территории Каракалпакской АССР.

В Ходжейли мы надеялись встретиться с капитаном теплохода «Ленин» Ибрагимом Нурметовым, с которым нам посоветовали познакомиться еще в Нукусе. Он один из старейших капитанов Среднеазиатского ордена Трудового Красного Знамени пароходства и, конечно, мог бы нам многое поведать о жизни речников Амударьи.

Контора пристани Ходжейли находится на тихой улице. У входа — доска показателей, где мелом были вписаны в графы названия теплоходов и их показатели в тонно-километрах. Экипаж теплохода «Ленин» шел в первых рядах соревнующихся.

— Где сейчас теплоход «Ленин»? — переспросил диспетчер, когда мы поинтересовались, где можно найти капитана Ибрагима Нурметова. — Теплоходы сейчас возят щебень из Каратау и разгружаются на посту 162, это недалеко от Тахиаташа. Теплоход «Ленин» с утра был на разгрузке и должен был уйти в Каратау. Сейчас мы узнаем, — и после разговора по рации с диспетчером поста 162 сообщил нам, что теплоход «Ленин» час назад ушел вверх по реке за очередным грузом. Завтра к вечеру Ибрагим Нурметов будет уже опять здесь. — Да и у других наших экипажей теплоходов показатели неплохие. Вот например…

Да, цифры свидетельствовали о том, что речники Ходжейлийского участка трудятся в третьем году десятой пятилетки по-ударному. Команды теплоходов «Трудовик», «Карл Маркс», «XXIII партсъезд», «Комсомолец» работают с опережением плановых заданий.

Заместитель начальника пристани Ходжейли Николай Никитович Егоров, рассказывая о проблемах и перспективах развития речного судоходства по Амударье, говорит, что пристань Ходжейли и вообще судоходство в низовьях Амударьи сегодня переживают своеобразный период перестройки, вызванный целым рядом обстоятельств, и прежде всего тем, что в строй вступил Тахиаташский гидроузел и вот уже пять лет действует железнодорожная линия Кунград — Бейнеу и строительство железных дорог в Каракалпакии продолжается. Стальные рельсы перешли по плотине гидроузла на правый берег Амударьи, дошли до Нукуса, перешагнули по железнодорожному мосту через каналы Куанышджарма и Стахановарна и потянулись через Халкабад к Кегейли и Чимбаю. Кроме этого, за последние годы в Каракалпакии получила широкое разветвление сеть автомобильных дорог и намного повысилась роль автотранспорта в грузообороте республики.

— Все это, — говорит Николай Никитович, — изменило традиционные маршруты грузовых потоков, разгрузило речной транспорт от многих перевозок. В частности, в настоящее время мы не перевозим пассажиров. Трудно теплоходам соревноваться в скоростях с поездами, комфортабельными междугородными автобусами и самыми современными самолетами.

Да, конечно, наше время — время больших скоростей, люди выбирают тот вид транспорта, который быстрее доставит их к месту назначения. Ну кому, скажите, сегодня придет в голову переправляться с левого на правый берег: Амударьи или обратно на паромной переправе, когда через плотину Тахиаташского гидроузла пролегла широкая асфальтированная автострада и железнодорожная магистраль. Разумеется, все пассажиры и грузоотправители предпочитают более современный вид транспорта, и ходжейлийским речникам пришлось отказаться от паромных перевозок. Одним словом, объем и характер перевозок сегодня у речников изменился и в какой-то мере даже сузился. Железная дорога и автотранспорт взяли на свои плечи часть их работы.

Сегодня теплоходы на Амударье выполняют буксировку барж со строительными материалами, удобрениями, мукой. На пристани Ходжейли производится обработка грузов и различные погрузочно-разгрузочные работы. Теплоходы, идущие с верховьев, проходят через шлюзы гидроузла и спускаются до Аральского моря, когда это позволяет уровень воды в Амударье. Проезжая через плотину Тахиаташского гидроузла, мы наблюдали, как проходит шлюзование теплохода с грузовыми баржами, и подумали о том, что гидростроители не зря учли нужды судоходства на Амударье и построили в плотине судоходные шлюзы. Заглядывая в будущее, они учли, что теплоходы, эти ветераны водного пути, еще послужат республике.

…На другой день, узнав, что теплоход «Ленин» прибыл на пост 162 и находится под разгрузкой, выехали из Нукуса, пересекая по асфальтированной дороге остатки пустыни, отделявшей столицу республики от Амударьи. Вскоре дорога приблизилась к пойме реки, широко разливавшейся в этом месте. Где-то далеко справа, чуть-чуть окутанные утренней голубоватой дымкой, виднелись сооружения Тахиаташского гидроузла и башни громадного элеватора, а впереди, куда от шоссе ответвлялась, спускаясь к воде, пыльная колея, основательно разбитая колесами МАЗов и КрАЗов, у берега позади щебеночных сопок слегка покачивались на мелкой волне исполинские плавучие краны и пришвартованные возле них длинные, сигарообразные металлические баржи.

Плавучие краны опускали свои желтые загребущие ковши в распахнутое нутро барж и вытаскивали оттуда полные пригоршни серо-зеленого щебня. Ковш описывал над баржами, над водой и кромкой берега дугу и останавливался над вершиной сопки, распахивал свой зев, и щебень падал тяжелой горстью, скатываясь с крутых склонов миниатюрным обвалом. Автоэкскаватор и автопогрузчик широченной лопатой загребали щебень из сопок и насыпали в подбегавшие самосвалы.

Теплохода «Ленин» у причалов не оказалось. Неужели уже ушел в Каратау? Но рабочие на пирсе успокоили, сообщив, что теплоход ушел в Тахиаташ и через час-полтора непременно будет здесь.

Неторопливо подошел буксирный теплоход «Спутник» и пришвартовался к одной из барж. Узнав, что на буксире находится диспетчер, мы перешли на баржу, где Джамбул Уракбаев, молодой парень в выгоревшей на солнце рубашке с расстегнутым воротом, худощавый и подвижный, неторопливо разъяснил нам:

— А Нурметов вас там ждет, у тахиаташского причала. Во-он его теплоход стоит, — он показал рукой в ту сторону, где справа от плотины гидроузла, возле элеватора, угадывались причалы и возле них не то баржи, не то теплоход. — Сейчас мы свяжемся с ним по рации и договоримся, как быть. — Он начал вызывать по рации теплоход «Ленин» и, переговорив с Нурметовым, передал его просьбу, чтобы мы ехали к нему. — Но зачем ехать? Объезжать по берегу далеко, поплыли лучше с нами, мы назад возвращаемся, — предложил нам Джамбул, и мы согласились.

Буксир вздрогнул, медленно отошел от крана, развернулся вниз по течению, и поплыл к видневшимся вдали причалам. Мерно постукивает машина, пенится рассекаемая носом парохода вода и разбегается волнами к берегам. Ощущение простора и шири наполняет душу какой-то неизъяснимой радостью. Нам приходилось несколько раз бывать на плотине гидроузла, видеть его и с левого и с правого берега, но, пожалуй, более всего красив и величественен гидроузел, когда смотришь на него с воды, с середины реки, когда и плотина, и струенаправляющие дамбы, и все сооружения и здания постепенно, как в киносъемке, приближаются и наплывают на вас. Стоя на носу буксира, мы, наверное, впервые по-настоящему в этот миг оценили величие подвига тахиаташских гидростроителей, сумевших перегородить и укротить такую своенравную и беспокойную реку, как Амударья.

У причала стояло под разгрузкой несколько барж и два теплохода, один из них «Ленин». Грузчики сгружали с барж бело-розовые мешки с мукой и укладывали их на берегу высокими ребристыми штабелями. Стрела подъемного крана с подвешенной к ней деревянной площадкой то и дело моталась то к барже, то к берегу. Буксир пришвартовался почти вплотную рядом с теплоходом «Ленин», а мы уже здоровались с самим капитаном Ибрагимом Нурметовым. Это был в полном смысле капитан, но какой! В нем было что-то и от джеклондонских просоленных морских волков, и от бывалых мореходов скандинавских шкиперов, неоднократно описанных в художественной и исторической литературе, и даже от испанских пиратов трехсотлетней давности: широкое скуластое лицо с высоким лбом, от уха до уха подковкой изогнулась короткая седая шкиперская бородка. Одного не хватало в его облике — дымящейся капитанской трубки, — Ибрагим Нурметов не курил.

Коренастый, среднего роста, широкоплечий, подвижный и энергичный, он один, казалось, заполнил собой всю палубу и сразу же стал центром внимания. С его появлением словно сразу прибавилось энергии и света. Его живые, подвижные, искрящиеся бодростью и жизнью глаза, казалось, все моментально подмечают и видят, а заразительный смех невольно вызывает ответную улыбку на вашем лице. Нет, ни суровость, ни угрюмость или замкнутость Ибрагиму Нурметову не свойственны, хотя за свои шестьдесят шесть лет и пережил и повидал он немало. О себе, о теплоходе и реке он рассказывал охотно и много, выразительно жестикулируя.

— Родился я, — начал он рассказ о своей жизни, — в тысяча девятьсот двенадцатом году в Ханкинском районе, в кишлаке Кирк-яб. Сейчас там колхоз «Хорезм», и в этом кишлаке его центральная усадьба. Семья у нас была большая. Девять человек детей. Отец мой Бабаджанов Нурмет крестьянствовал, был бедным дехканином и от непосильного труда умер рано, когда мне было всего десять лет…

…По пыльной дороге, неуклюже петлявшей по степи с редкими островками тугайных зарослей, мимо канала, неширокого и за лето сильно поросшего камышом, слегка помахивая узелком, мотавшимся за спиной на обструганной ножом ивовой палке, шагал Ибрагим от родного кишлака Кирк-яб куда глаза глядят. Распрощавшись с братьями и сестрами, решил он отправиться на чужую сторону и попытать там счастья. Все равно после смерти отца в родном доме стало совсем голодно, маленький клочок земли, который они обрабатывали, не мог прокормить всех, и надо было кому-то уходить на заработки.

Солнце опускалось к закату, и надо было подумать о ночлеге и ужине. За пазухой у Ибрагима была одна лепешка, которую сунула ему на дорогу сестра. От этой лепешки он уже несколько раз отламывал по маленькому кусочку, и всякий раз мысленно ругал себя за обжорство. Лепешку он рассчитывал растянуть на два дня, а получилось, что и на один не хватит. Вдали показалась Амударья, и он зашагал быстрее, будто совсем не чувствовал усталости. Хотелось напиться и отдохнуть в тенечке около воды, растянувшись где-нибудь на травке, подышать прохладным влажным воздухом, подумать, куда идти дальше.

Вода в реке была мутная, но на вкус прохладная и освежающая. Он утолил первую жажду, смыл пот с лица и плеч, а потом сел на влажный берег, опустив усталые ноги в воду. «Хорошо у воды, — думал он, зачерпывая ладошкой серебристые капли. — Не ушел бы никуда отсюда. Так бы и жил возле реки».

Вот и солнце у него за спиной опустилось совсем низко, и уже лучи его не касались воды, а освещали самые верхушки камышей на противоположном берегу. Неожиданно чуткое ухо Ибрагима уловило беспорядочные всплески и людской говор, более похожий на хриплые стоны. Посмотрел он вниз по реке и увидел, что оттуда приближается бурлацкая артель, тянет тяжелый каюк, груженный какими-то товарами. Тяжелый и неповоротливый каюк нелегко тащить против течения, люди, впрягшись в лямки, идут по колено в воде, не обращая внимания на подступающие камыши.

Ибрагим вытащил ноги из воды, встал на берегу и стал смотреть, как с каждым шагом усталой артели каюк, словно нехотя и упираясь, приближался к нему. Постепенно он смог уже различать и лица идущих, старые и молодые, изборожденные морщинами и с резвым юношеским пушком, исхудалые и одутловатые.

Артель поравнялась с ним, и ее старшина — высокий худощавый старик с поседевшей реденькой бородкой махнул рукой:

— Хватит, швартуй, ребята, каюк. Здесь отдыхать будем. Полянка хорошая, в прошлый раз тоже здесь отдыхали.

Бурлаки тотчас остановились, развернулись и начали подтягивать каюк к берегу. Они забили колья, укрепили, замотав канаты, чтобы не снесло судно течением, и повалились на землю. Час отдыха недолог, а за это время надо и отдохнуть, и чайку попить. Кто-то уже приспосабливал над костром артельный чайник, медный и закопченный, кто-то расстилал на траве серую холстину вместо скатерти, а кто-то нес из каюка лепешки, арбузы и прочий провиант.

«Дружные, — подумал о них Ибрагим, — как у них все слажено и быстро получается».

Среди бурлаков Ибрагим сразу же подметил бойкого паренька, который был всего на год или два старше его.

— Ты чего тут делаешь? — спросил паренек Ибрагима?

— А так… ничего, — ответил тот, дружелюбно улыбаясь.

Ребята быстро познакомились. Паренька звали Сабиром, он оказался сыном того самого высокого старика, старшины артели. Сабир, узнав, что Ибрагим ушел из дома в поисках счастья, усадил его рядом за общий стол, а потом предложил:

— Чего тебе искать? Вступай в нашу артель. Хочешь, я с отцом поговорю?

Ибрагим не стал долго раздумывать и согласился. Старик оглядел его ладную фигуру, кивнул головой одобрительно, а взять согласился только за харчи. Но Ибрагим и этому обрадовался: пусть за харчи, все-таки свой хлеб, заработанный, а там видно будет.

Артель отдохнула немного и стала собираться в путь.

— Еще один переход сделаем, — объяснил Сабир, — а там остановимся на ночевку.

Он показал Ибрагиму, как надо надевать лямку, как шагать со всеми вместе, и наскоро объяснил смысл команд, которые подает старшина, чтобы не путаться и действовать всем сразу. Ибрагим закатал штанины выше колен и со всеми вместе сошел с берега в воду. Сначала, как он ни старался, лямка все время сползала у него с груди на живот, из-за этого он, поправляя ее, все время сбивался с ноги и порой даже мешал идущим рядом.

— Ты налегай ровнее, не послабляй, — посоветовал ему артельщик с одутловатым лицом и сильно косящими глазами.

Но ровно идти никак не удавалось, тем более, что дно у берега то вязкое, илистое, с торчащими недогнившими остатками камыша, то глинистое и скользкое, зато в тех местах, где был песок, шагалось значительно легче. Ибрагим это очень быстро понял и, когда попадались отрезки песчаного дна, он как будто отдыхал, хотя налегал на лямку еще старательнее и чувствовал, что она постепенно натирает плечи, и казалось, еще несколько километров пути, и совсем сдерет с них кожу.

Со стороны пустыни начал постепенно задувать прохладный ветер. Ноги от постоянного пребывания в воде стали зябнуть. Усталость все более одолевала его, и даже глаза как-то сами собой начали смыкаться. Теперь одна мысль все время стучала у него в висках: только бы не упасть, не задремать на ходу.

— Устал? — шепнул ему на ухо Сабир. — Ничего, крепись, уже близко. За ночь отоспишься, утром будет легче.

Но утром легче не стало. До восхода солнца было еще не менее двух часов, а старшина уже разбудил артель, велел пить чай и собираться в путь. Луны на небе уже не было, одни звезды, яркие и неприветливые, холодно смотрели с высоты. От реки сильно тянуло прохладой, и Ибрагиму даже умываться не хотелось, но Сабир потянул его за собой:

— Идем, идем, умоешься, сразу легче станет. И чего ты дрожишь, может, у тебя лихорадка?

— Нет, это я так, просто замерз…

В Чарджоу они пришли почти через две недели, и все это время Ибрагим тянул наравне со всеми тяжелый каюк, понемногу привыкая к артельной жизни, и даже находил в ней какой-то особый вкус. Ноги и грудь уже не болели так, как в первые дни, и кровавые ссадины и мозоли постепенно зажили на задубевшей коже. Несколько раз по реке их обгоняли пароходы, которые бойко шлепали плицами колес по воде и нарушали речную тишину протяжными гудками. И пароходы, и длинные баржи, и паромные переправы, которые они несколько раз встречали на своем пути, — все вызывало у Ибрагима живейшее любопытство. Бывалые артельщики и Сабир охотно посвящали новичка в жизнь реки, рассказывали, как это два чигиря, укрепленные по бокам деревянной посудины, вращаются и толкают пароход вперед, почему паром движется поперек реки и не тонет, хотя и людей, лошадей да овец на нем много.

Разные вопросы задавал Ибрагим: зачем и кем расставлены на реке бакены, кто ночью зажигает на них фонари, почему же они не заметили и каюк сел на мель, теперь вот приходится напрягаться из последних сил и стаскивать его с песчаной отмели. Обычно свои вопросы Ибрагим задавал во время коротких привалов. На привалах же они вместе с Сабиром качали учиться грамоте у одного артельщика, который пристал к ним возле Турткуля и подрядился идти до Чарджоу. Грамота давалась ребятам легко. Они быстро схватывали самую суть и вскоре начали читать по слогам по букварю, купленному старшиной артели в Турткуле для сына.

В Чарджоу Ибрагим познакомился с жизнью большого населенного пункта и впервые увидел у пристаней много пароходов и железную дорогу. Вместе с Сабиром они бродили по магазинам и базарам, смотрели выступления циркачей и клоунов, видели конные состязания и выступления бродячих канатоходцев. Но на все эти развлечения и отдых им было только три дня. Через три дня артель снова собиралась на пристани, где их ожидал тяжело нагруженный каюк.

Из Чарджоу вышли они рано утром и, дружно налегая на лямки, потянули каюк за собой. Теперь идти было несравненно легче. Вниз по течению каюк плыл быстрее и был более послушен рулевому. Ибрагим и Сабир, идя рядом, только слегка налегали на лямки, хотя старшина и поторапливал. А куда спешить? Все равно путь предстоит не близкий. От Чарджоу до Ходжейли шагать да шагать! Теперь Ибрагим внимательно присматривался к реке, слушал, что рассказывали о ней бывалые артельщики и старшина. Ему было интересно все: почему Амударья местами подмывает и обрушивает берега, отчего течение в ином месте быстрое и бурливое, а в другом тихое и спокойное, откуда возникают песчаные острова и отмели, которых раньше не было. Расспрашивал Ибрагим и про пароходы, которые плавали вниз и вверх по реке и таскали за собой огромные баржи.

В Ходжейли после короткого отдыха, артель опять подрядилась тащить каюк вверх по течению до Чалыша. Он думал, что они в Чалыше зазимуют, но старшина артели сказал, что сидеть без дела и ждать теплых дней не к лицу настоящему каючнику, и взял подряд снова тащить каюк и снова до Чарджоу. В зимнее время тащить каюк, в который навалено груза шестьдесят или семьдесят тонн, совсем тяжело. Ибрагим и его товарищи выбивались из сил, мерзли и мокли, шли то по колено в ледяной воде, то по холодному и колкому снегу, который обжигал подошвы. Одно время Ибрагим начал сильно кашлять и думал, что заболеет, два дня отлеживался на каюке, страдая от болезни, но молодой организм все переборол, и вместе со всеми он потянул каюк дальше в Чарджоу.

Почти десять лет ходил Ибрагим с артелью и таскал каюки вверх и вниз по Амударье. За это время он изучил реку как свои пять пальцев, узнал ее необузданный характер и мог даже предсказать, как поведет себя река в следующий раз, когда они будут возвращаться по этому пути. Ибрагим наперечет знал все отмели и мели, все протоки и рукава, казалось, он видел сквозь мутную воду самое дно реки, и поэтому вот уже три года был старшиной бурлацкой артели. К этому времени Ибрагим из подростка превратился в крепкого, двадцатилетнего парня, сильного и выносливого, закаленного и привычного к тяжелой работе при любой погоде. В артели его любили и уважали, даже гордились его силой и находчивостью, знанием реки и умением благополучно выводить каюк из самых непредвиденных случайностей.

Но менялись времена. На Амударье становилось все больше пароходов и барж, которые строились на судоремонтных заводах в Ходжейли и Чарджоу. Многие парни, ходившие ранее с каюками, ушли на теплоходы матросами, а капитан теплохода «Тюлень», седоусый и тучный Якшибай, которому Ибрагим понравился своей молодостью, сметкой и любовью к реке, так и сказал ему однажды:

— Скоро вам, каючникам, конец придет. Никто не будет таскать каюки по реке. Каюк отживает свой век. Смотри, сколько пароходов сегодня плавает по реке, а завтра будет еще больше. Бросай ты свою лямку и переходи ко мне на «Тюлень» матросом. Ты молодой, умный, даже грамотный, можешь капитаном стать. — Якшибай не уговаривал, а, загибая корявые пальцы правой руки, перечислял доводы, почему Ибрагиму лучше быть матросом на теплоходе, чем старшиной артели каючников.

— Хорошо, я подумаю, — ответил Ибрагим.

В душе он соглашался с Якшибаем. Старый капитан был прав. На реке и пароходов стало намного больше, и все меньше пользуются люди каюками при перевозке грузов. Но как-то жалко было расставаться с артелью, с привычным образом жизни, и Ибрагим думал, мучительно переживая необходимость начинать новую жизнь. Он даже на месяц бросил артель, пошел посоветоваться с братьями. В родном ауле жизнь тоже шла по-новому. Там был создан колхоз, и все его родные работали теперь в колхозе. Вернувшись в Чарджоу, Ибрагим пошел прямо к Якшибаю.

— Хорошо, я согласен, — сказал он старому капитал ну. — Берите меня матросом.

…Дойдя до этого места, Ибрагим Нурметов встал. Теплоходу «Ленин» пора было отчаливать и плыть на сто шестьдесят второй километр за баржами. Вместе с капитаном мы поднялись на теплоход, и Ибрагим Нурметов повел нас показывать свой корабль. Теплоход «Ленин» сегодня один из лучших в пароходстве, хотя и не новый. Поплавал он по Амударье достаточно долго. Нурметов на нем капитаном девять лет.

Пока мы осматривали машинное отделение, каюты и кубрики теплохода, камбуз и красный уголок, поднимались в капитанскую рубку, теплоход отвалил от пристани, развернулся носом против течения и начал удаляться от пристани. Медленно уплывали от нас горы мешков с мукой, подъемные краны, автопогрузчики, баржи и буксиры. Полоса воды, отделявшая теплоход от берега, становилась все шире, и вскоре пристань и все, что было на ней и возле нее, сделалось миниатюрным и далеким, как на картинке.

Ибрагим Нурметов по ходу нашего знакомства с теплоходом, представлял нам членов его команды. О каждом он говорил кратко, в двух-трех словах, но самое главное. Помощник капитана Бекназар Ганиев, механик Шамурат Ишмуратов, с которым вместе Ибрагим Нурметов плавает вот уже сорок лет, матрос-моторист Муратбай Нурметов, старший сын капитана, судовой повар Обушаева, которую вся команда называет просто Галя, хотя она уже немолода, молодой матрос Тулеган Жолдасбаев — все занимались своими делами и каждый был на своем месте.

Каюта капитана находилась в носовой части корабля, и из ее окон хорошо было видно простиравшуюся впереди водную гладь и правый и левый берега реки. Впереди, там, куда мы плыли, виднелась пристань сто шестьдесят второго километра, баржи и плавучие краны. Навстречу нам шел снизу теплоход «XXIII партсъезд». Он тянул за собой две металлические баржи. Такие 500-тонные баржи первыми начали строить ходжейлийские судостроители. Еще ниже по течению реки угадывались контуры землесоса «Катамаран». Такие землесосы первыми в стране стали строить корабелы Чарджоуского судоремонтного завода.

В каюте капитана в простенке между двумя окнами висел красный вымпел с надписью золотыми буквами: «Коллективу коммунистического труда». Над вымпелом, подобно неувядающему букету цветов, укреплен куст хлопчатника с раскрывшимися белоснежными коробочками. Это показалось нам весьма примечательным. Вымпел и хлопок. Амударьинские речники осознают свой груд как частицу общего труда республики в борьбе за большой хлопок Каракалпакии и всего Узбекистана, им близки и понятны заботы хлопкоробов о судьбах урожая.

— Да, Амударья — это не только транспортная артерия, — сказал капитан, перехватив наш взгляд, задергавшийся на кустике хлопчатника. — Амударья — это прежде всего живительная влага для хлопковых и рисовых полей. Мы, речники, это понимаем и тоже стараемся внести свой вклад в получение большого урожая: доставляем хлопкоробам минеральные удобрения, транспортируем хлопковое волокно и семена, возим дефолианты и химикаты для борьбы с сельхозвредителями, строительные материалы для прокладки шоссейных дорог, и для возведения совхозных и колхозных поселков, доставляем сельскохозяйственную технику, промышленные и продовольственные товары в те районы, куда еще не протянулись железные дороги и где река остается пока единственным экономически выгодным путем сообщения. Напрасно некоторые думают, что речной флот на Амударье постепенно сходит на нет с развитием железных дорог в Каракалпакии.

В голосе капитана чувствуется и гордость за реку, на которой в сущности прошла вся его жизнь, и обида, что кто-то недооценивает сейчас значения судоходства на реке. Он в задумчивости смотрит на реку, покорно бегущую навстречу и бурлящую у носа теплохода, и, кажется, вспоминает давно пережитое.

…Теплоход «Комсомолец» подтянул к пристани две огромные баржи и терпеливо ждал, когда закончится погрузка. Его капитан Ибрагим Нурметов стоял на мостике и смотрел, как по шатким сходням молодые красноармейцы, совсем еще безусые ребята, заводили коней на баржи, срочно оборудованные для перевозки конницы. Горячие степные кони храпели, косясь на воду, осторожно ступая копытами по прогибающимся доскам.

Время тянулось медленно, но еще медленнее шла погрузка, и Нурметов начал беспокоиться, как бы это дело не затянулось до вечера. С таким необычным грузом да при такой команде, как у него сейчас на теплоходе, ночное плавание сопряжено с трудностями и опасностями. Амударья обмелела, весенний паводок кончился, а летнее таяние ледников в горах еще не началось: обмелевшая река обнажила в ряде мест невесть откуда взявшиеся наносные песчаные острова и отмели. Речной фарватер все время меняется, капитану и команде теплохода все время приходится смотреть в оба. А какая сейчас у него, Нурметова, может быть надежда на команду, если все прежние матросы и даже помощник капитана ушли на фронт. Из прежней команды остались он сам да механик Шамурат Ишмуратов, а остальные — и матрос-моторист, и кочегары, и масленщики, и бортовые матросы — все женщины да девчата. Хоть и плавает он с ними уже полгода, а все равно — женщины, из-за этого и приходится ему, капитану, стоять на вахте самому и по пятнадцать, а то и по двадцать часов в сутки. Иной раз только и отдохнешь, когда идет погрузка или выгрузка. А тут вот и отдохнуть не приходится, груз необычный, надо самому проследить, чтобы все было сделано, как положено.

Погрузка все же была закончена раньше, чем предполагал Нурметов, и можно было отчаливать. Красноармейцы-коноводы заняли свои места на баржах, женщины и девушки-матросы с их помощью сняли с причальных тумб чалки — тяжелые пеньковые канаты, теплоход дал гудок, и весь караван, медленно отваливая от пристани, потянулся вдоль пологого берега. Молодой лейтенант с усиками, стоя на носу баржи, о чем-то переговаривался с девушкой-матросом.

Ибрагим посмотрел на франтоватого лейтенанта и подумал, что и он бы мог пойти на фронт, но не пустили, даже слушать не захотели ни в военкомате, ни в райкоме партии, ни в пароходстве. В свои тридцать лет Нурметов считался уже опытным капитаном. После того, как он начал матросом на «Тюлене», капитан Якшибай сделал его третьим, а потом и первым помощником, потому что Ибрагим и реку знал хорошо, и капитанскую науку осваивал быстро. И года не проплавал Ибрагим в помощниках, перевели его на теплоход «Нерпа» капитаном. «Тюлень» и «Нерпа» похожи как родные брат и сестра, оба девяностосильные теплоходы, с деревянным корпусом, тихоходные, но рулю послушные. Но и на «Нерпе» он проплавал недолго, немногим больше года. Теперь вот третий год на «Комсомольце» капитаном. Команда оправдала название своего теплохода, все ребята были моложе своего капитана и все комсомольцы. Когда началась война, они все по одному постепенно ушли на фронт, а капитану Нурметову в пароходстве строго-настрого сказали, что ни одного капитана не отпустят, здесь тоже, мол, фронт и грузы, которые они перевозят, нужны армии для разгрома врага, для победы.

Трудно было спорить Ибрагиму с начальством, потому что он и сам хорошо знал, что и хлопок, и боеприпасы, и обмундирование, и конница, и продовольствие, которые они сегодня перевозят по реке, — все это для фронта.

— Да, много воды утекло за мою жизнь в Аральское море, — говорит Ибрагим Нурметов. — Всякое бывало. С чего начинать рассказывать, просто не знаю. Как сегодня плаваю, сами видите, а прошлое вспоминать — история долгая, — он махнул рукой и пригласил нас к столику, на котором появились пиалушки с чайником, горка нарезанного хлеба на тарелке. — Давайте лучше пообедаем. Вот, отведайте нашего матросского борща. Галя у нас его отлично готовит.

За обедом разговор пошел о самых обыкновенных делах. Ибрагим Нурметов рассказывал о семье, о жене своей Саре Машариповой — матери-героине, родившей и воспитавшей десятерых детей. Раньше, еще в годы войны и потом в послевоенное время, когда детей было поменьше, жена плавала с ним на теплоходе рулевым, несла с ним вместе все тяготы, матросской жизни. Сейчас с ним плавает старший сын Муратбай, с которым мы познакомились здесь на теплоходе и который сейчас стоял на вахте. Средний сын Максуд и младший Ахмед тоже плавали с отцом, но потом средний поступил учиться в гидромелиоративный техникум, а младший ушел служить в армию.

— А внуки есть у вас? — спросили мы у капитана.

— О-о-о, внуков у меня много, а вот правнук пока только один. Матрос!.. — он рассмеялся как счастливый человек, чья жизнь вся отдана людям, любимому делу.

— А награды есть у вас? — поинтересовались мы как бы между прочим.

— О-о-о, и много, — начал перечислять: — Орден Октябрьской Революции, орден Трудового Красного Знамени, медали «Ветеран труда», «За трудовую доблесть», «Победителю в социалистическом соревновании», являюсь почетным работником министерства морского флота. Но это не главное… Главное, что я всю жизнь здесь, на реке…

Теплоход «Ленин» подошел к плавучему крану, и мы стали прощаться с капитаном, а он, улыбаясь, предложил:

— Зачем торопитесь? Пойдемте с нами в Каратау. Не пожалеете, посмотрите на Амударью. А то приезжайте в другой раз… Мы всегда здесь… на реке.

Мы распрощались с капитаном и остались на берегу, а теплоход «Ленин», зацепив порожние баржи и дав гудок, словно сказав нам: «До свидания», поплыл вверх по Амударье. А мы, хотя с палубы, возможно, уже никто этого не видел, помахали вслед: «Счастливого плавания!».