Песни седого Арала

ПЕСНЯ О ГЕРОЕ, ПОБЕДИВШЕМ СМЕРТЬ

О героях каждого народа сложено много песен. Есть песни, ставшие легендами, дошедшие до нашего сегодняшнего дня из таких стародавних времен, что и время жизни героев определить невозможно под напластованиями эпох и столетий, ибо каждый из сказителей, передавая содержание песни последующему поколению, своим внукам и правнукам, добавлял что-то свое, навеянное своим временем. Песни-былины, песни-легенды, песни старины и новины. Есть они у каждого народа, каракалпакский народ сохранил их особенно много до нашего времени, потому что свою письменность и все-общую грамотность каракалпаки обрели сравнительно недавно, и устное народное творчество играло в их жизни большую роль. Размышляя об этом, мы вспомнили и заговорили о каракалпакском народном эпосе «Кырк кыз». На память пришло немало замечательных строк из этой старинной героической поэмы, припомнились имена многих народных героев-батыров и сорок луноликих красавиц во главе со своей отважной предводительницей Гулаим, прославивших себя безмерной храбростью и всеобъемлющей любовью к родине и потому оставшихся навсегда в народной памяти.

Первый секретарь Турткульского райкома партии Касым Нурумбетов, сопровождавший нас в этой поездке и сидевший рядом с шофером, казалось, не вслушивался в наш разговор о далекой старине, но это лишь казалось. Когда же мы поехали по землям колхоза имени XXI партсъезда, он повернулся к нам и с улыбкой, спрятавшейся в уголках рта да в узких, немного раскосых глазах, словно извиняясь, что встревает в наш разговор, проговорил:

— А ведь и наше сегодняшнее время ничуть не беднее далеких времен, скрытых завесой древности. И сегодня есть герои, подвиги которых достойны и песен, и легенд, и с одним из них вы вот сейчас и встретитесь.

— Безусловно, есть, — в один голос соглашаемся мы и киваем головами. — И герои есть, и песни, и легенды о них тоже. Даже за эту поездку по городам и селам Каракалпакии мы встречали их немало, — мы называем имена людей, чья слава гремит далеко за пределами автономной республики.

— Все это верно, — соглашается Касым Нурумбетов, — но наш герой особенный. Он, если хотите, воскрес из мертвых. Его имя высечено на памятнике над братской могилой в далекой Латвии, а он всем смертям назло живой-живехонький, пашет землю, сеет и убирает хлопок.

Мы слушали нашего собеседника, не перебивая и не задавая вопросов, ожидая, что он сам назовет имя героя и расскажет о его «воскресении из мертвых», но машина остановилась. Перед нами высились развалины древней крепости Гульдурсун. И мы отправились осматривать высокие крепостные стены и башни некогда грозной крепости, преграждавшей путь врагам к цветущим долинам. Неутомимое время, палящее солнце, проливные дожди и знойный ветер, несущий из пустыни тучи песка, сделали свое дело, и лишь серо-бурые развалины крепостных стен и башен напоминали о былом величии и могуществе Гульдурсуна.

Здесь-то мы и встретили невысокого худощавого человека с Золотой Звездой Героя на груди.

— А вот и Урунбай Абдуллаев, — сказал, знакомя нас, первый секретарь райкома партии Касым Нурумбетов. — Это о нем я говорил вам в машине. Побеседуйте, интересной судьбы человек. А что Урунбай-ака вам не расскажет сам, то я вам потом дорасскажу. А то он всегда скромничает. Вот и на недавней встрече с молодежью города Турткуля он рассказывал все больше о своих боевых товарищах, а о себе так, вскользь. Воевал, мол, как все, на рожон не лез и от пуль не прятался, бил фашистов, не щадя жизни…

…Широколиственные развесистые и тенистые деревья, казалось, притихли и перестали лепетать своей листвой, лишь едва заметно в какой-то тихой задумчивости покачивали кронами в вышине, там, где проглядывало между бело-розовых облаков голубое небо. В строгом молчании, не шелохнувшись, не моргнув, замерли возле высокого гранитного обелиска в почетном карауле юнармейцы из ближайшей школы. Ветер, тоже чуточку присмиревший в эти минуты, легонько трогает ленточки и косички у застывших в карауле девчонок, перебирает кончики пионерских галстуков у ребят и шевелит лепестки живых цветов, возложенных к подножию памятника.

В скорбном молчании, в тихой задумчивости стоит перед памятником вечной славы павшим героям пожилой седой человек со скуластым лицом, восточными узкими, раскосыми глазами, чуть ссутулившийся, но старающийся сохранить сейчас былую военную выправку, держащий загорелые мозолистые руки по швам штатского костюма. Он пришел к памятнику в сопровождении жителей латвийского городка Лудзы и пионеров-следопытов местной школы. Возложив букет цветов, он склонил колено и простоял так минуты две, опустив седую голову на грудь. Потом выпрямился во весь рост и замер, читал надписи на памятнике. Фамилию за фамилией, подолгу останавливаясь на каждой. Об очень многом напомнили ему эти десять фамилий, выведенных на граните золотыми буквами. Дойдя до своей собственной фамилии, написанной на памятнике среди прочих десяти, он словно споткнулся в темноте и тихо покачнулся. Кто-то из стоящих рядом поддержал его за локоть.

«Да, все могло быть почти так, — думал он. — И я, Урунбай Абдуллаев, мог действительно лежать под этими гранитными плитами вместе с моими боевыми товарищами. Люди долгое время думали, что я погиб. Но вот прошли годы, и я стою здесь. Мне выпало счастье выжить от тяжелых ран, и теперь я стою здесь, вижу сегодняшний счастливый день Латвии, этих вот голубоглазых и русоголовых ребятишек, застывших в почетном карауле у памятника моим товарищам. Вижу красивый, мирный и счастливый город Лудзу, счастливых и щедрых душой его жителей, вижу речку Сунупляву и деревню Сунупляву, на подступах к которой мы приняли неравный бой. Вон там, в стороне от дороги, за пашнями и садами, та высота 144, на которой пали мои боевые товарищи и я сам, истекая кровью, казался в тот день бездыханным».

Он сделал один шаг, и еще шаг, подошел к безмолвному холодному обелиску, шершавой ладонью погладил гранит и прислонился к нему седой головой. Пальцами левой руки стал ощупывать букву за буквой на граните, словно хотел удостовериться, что это не сон, что действительно он жил все эти долгие годы. «Ахметгалин… Сыроежкин… Чернов… Ашмаров…» Каждого из них он представлял себе в эти минуты, видел их живыми и себя среди них, тоже молодого, в военной гимнастерке, в пилотке со звездочкой, с автоматом и гранатами. Они вставали перед ним то веселые, смеющиеся и шутливые в минуту перекура, то серьезные и молчаливые, как тогда, когда готовились идти на выполнение боевого задания. Сейчас в их лица смотрел Урунбай Абдуллаев, уже проживший жизнь и умудренный опытом, счастливый уже тем, что ему из всех десяти выпало счастье увидеть и этот сегодняшний день, и много других таких же дней, ради которых тогда, в годы тяжелой и кровопролитной войны, все они шли в бой, смотрел и думал, что нет, не зря они все сражались. Жизнь, вот эти окружающие его люди, эти мальчишки и девочки в красных галстуках, в юнармейских пилотках, торжественные и важные, эти зеленые деревья в лудзинском парке, и сам этот город, как и люди и города в его родной Каракалпакии, — за это можно было отдать жизнь.

Стоя перед обелиском, Урунбай Абдуллаев не видел перед собой ни скорбной надписи, ни красного гранита, а только лица своих боевых товарищей и словно бы разговаривал с ними, рассказывал им обо всем пережитом и увиденном в своем сегодняшнем далеком далеке, он расставался с ними ненадолго, съездил на побывку и вот вернулся. Слушают они его и улыбаются, немножко завидуют, говорят: «Хорошо, Урунбай, молодец, что выжил, увидел то, что осталось после нас, побывал в завтрашнем дне и теперь пришел рассказать нам обо всем этом. Хорошо, Урунбай!».

Смотрит Урунбай Абдуллаев в знакомые лица ребят, улыбается вместе с ними как раньше когда-то, и на душе у него уже нет ни тяжелой скорби, ни гнетущего уныния, а только радость от встречи, от сознания того, что в жизни сегодня все так и есть, как они когда-то все вместе мечтали и во время трудных переходов, и на привалах, и в тесных сырых и насквозь прокуренных солдатских землянках возле печурки с раскаленными углями, куда по двое, по трое заходили обсушиться и отогреться в злую непогоду, и в окопах, и траншеях во время затишья между боями. Мечтали вот об этой мирной тишине и мирном небе с лебедями-облаками, и о деревьях с говорливой листвой, и вот о таких ясных и лучистых ребячьих глазах своих детей и внуков, которых у многих из них, молодых и безусых, тогда еще не было. Теперь у Урунбая Абдуллаева есть и дети, и внуки, и он в мыслях своих сейчас рассказывает о них своим фронтовым друзьям.

Минуты, эти короткие мгновения сейчас здесь, у гранитного памятника в далеком от Каракалпакии латвийском городке Лудзе, растянулись для Урунбая Абдуллаева на долгие годы. Обо всем он успел рассказать и все припомнить: и как выжил, кочуя по госпиталям и лазаретам, как вернулся в родной аул и, истосковавшись по земле и мирному труду, взялся за землепашество и стал выращивать хлопок, как постепенно годы его молодости скатились слезинкой радости по щеке и в висках засеребрилась седина.

Из городского парка от памятника в сопровождении молчаливой пионерской ватаги идет Урунбай Абдуллаев по дороге мимо тихой городской окраины с чистенькими и красивыми каменными домиками, с затейливыми коньками да флюгерами на крышах, идет и рассказывает вслух, как это тогда все было, как их часть с боями продвигалась вперед и освобождала латвийские хутора и деревни, как подошли они и к этому городу Лудзе. Вышли они из городских улочек и остановились на возвышенности. Отсюда все хорошо видно и все далеко просматривается. Вон за лугами и пшеничным полем вьется и бежит журчащая речушка Сунуплява. Вон там деревня, а вон тот высокий холм — это и есть та самая навсегда памятная высота 144. Близко, кажется сейчас, высота, рукой подать, и все видно, как на топографическом макете. А тогда, тридцать с лишним лет назад, все расстояния увеличивались опасностью, риском и тем, что приходилось пробираться где ползком, где резким рывком и броском, и все время озираться, и все время отстреливаться. Далеко было до этой высотки. Вдвое, втрое дальше теперешнего.

Сейчас эта высотка густо поросла луговой травой. Нет на ней ни следов траншей и окопов, ни зияющих воронок от разрывавшихся и вздыбливавших землю снарядов. Мирно пасутся на высотке с десяток тучных крутобоких рогатых коров. Белобрысый пастушок лет двенадцати и девчонка чуть помладше в платьице с немножко полинявшей вышивкой и ленточками в косичках сначала с удивлением посмотрели на поднимавшегося по склону холма совсем незнакомого человека, но увидели на груди у него Золотую Звезду Героя, ордена и медали и сразу поняли, что за человек приближается к ним, махнули хворостинами на коров, чтобы те отошли подальше и не мешали, сами подошли поближе и смешались с группой сопровождающих ребятишек.

Осмотрелся Урунбай, нет, не осталось на высоте никаких следов войны, окопы и воронки заровняли дожди, талые воды да ручьи, все неровности скрыла густая трава с лазоревыми и малиновыми цветочками. Ни осколков металла, ничего нет, а если и осталось что от войны, все, видно, подобрали и снесли в свой школьный музей ребятишки, или скрыла трава, или само изоржавело и ушло в землю. Встал Урунбай на вершине холма, и ветер, показалось ему, усилился, и в шуме его все услышалось, все припомнилось старому ветерану.

…Урунбай Абдуллаев был молод и полон сил, жизнь открывала перед ним много дорог, выбирай любую, и он, как все в его возрасте, мечтал о мирном созидательном труде, но случилось так, что не только в судьбе Урунбая, но и в судьбах миллионов людей нашей страны жизнь сделала крутой поворот от мира и созидательного труда к войне — кровопролитной и беспощадной. Урунбай Абдуллаев стал бойцом Красной Армии и пошел фронтовыми дорогами Великой Отечественной войны. Молодой солдат из далекой Каракалпакии сражался на полях и в лесах России и Белоруссии за каждую хату, за каждую речку и березку, как за свой собственный дом. На всю жизнь запомнились Урунбаю осиротевшие в войну ребятишки, закопченные печные трубы от сгоревших крестьянских изб. Трубы эти и сейчас стоят у него в памяти как траурные обелиски народному горю и страданиям.

Тогда, в грозные военные годы, Урунбай думал только об одном — если не разгромить ненавистного врага, то он придет и в его родную Каракалпакию и с его родным кишлаком сделает то же самое, что и с русскими и белорусскими деревнями и селами. И Урунбай воевал бесстрашно и умело. Медаль «За отвагу» — первая его боевая награда. В перерывах между боями, улучив свободную минуту, он писал письма в Каракалпакию, в свой кишлак Шевыкла, что неподалеку от Турткуля. Он очень беспокоился, как-то там живут без него жена с маленькой дочуркой?

Прошагал фронтовыми дорогами по полям России и Белоруссии Урунбай Абдуллаев до края голубых озер — Латвии. Другие здесь поля и леса, озера и реки, другие селения, даже небо другое, не знойное и безоблачное, как в этот июльский полдень, а голубое, с бегущими облачками, и ветер, и звезды, и даже сам воздух другой, но люди наши, советские, и радовался Урунбай после каждого боя, что вот и освободили еще одну деревеньку, с боевыми друзьями избавили от фашистского ига латвийских крестьян.

Завтра снова бой. Впереди латвийская деревушка с незнакомым и непонятным ласковым названием — Сунуплява, неподалеку от красивого городка Лудзы. С вечера их группе разведчиков поставлена боевая задача: овладеть небольшой высотой под номером 144. Небольшая высотка, но она господствует над местностью, и фашисты, засевшие на ней, держали под огнем все подступы к Лудзе. Ясно было, что пока не будет взята эта высотка, об успешном наступлении на город нечего и думать. И командир полка принял решение брать ее не штурмом, в лоб, когда могли быть большие потери, а внезапной ночной атакой ударного отряда. В отряд отобрали десять человек, в числе которых и один из лучших пулеметчиков части Урунбай Абдуллаев.

Среди тех, кто пошел на эту рискованную операцию, были таджик Чутак Уразов, киргиз Тугубай Тайгариев, русские Михаил Шкураков и Василий Андронов, украинец Петр Сыроежкин, чуваши Федор Ашмаров и Матвей Чернов, татарин Яков Шакуров. Старшим группы был назначен башкир сержант Хаким Ахметгалин. И уже в самый последний момент к ним присоединился одиннадцатый боец — девушка-радистка, имя которой Урунбай так и не запомнил. Когда Ахметгалин назвал ее фамилию, он не расслышал, а потом, во время боя, было уже не до знакомства. Да и других-то знал он не очень близко, многие в группу попали из других рот. Только с Матвеем Черновым не раз были вместе в боях. Вот и сейчас они сидели рядом и о чем-то тихо переговаривались.

Впереди — жестокий бой. Для кого-то из них он станет последним, но думать об этом не хотелось, и Урунбай говорил и говорил о родной Каракалпакии, не заботясь о том, слушает или нет сидящий рядом на дне окопа Матвей.

— У нас сейчас в Каракалпакии жарища такая, что расплавиться можно. Возле самого кишлака — пустыня, песок кругом раскаленный…

— Оно и видно, что у вас летом сушь одна, — лениво отозвался Матвей Чернов на слова друга. — Не зря ты такой загорелый, аж черный, это ведь, поди, от солнца.

— От солнца, — соглашается Урунбай и добавляет, — и от ветра. Ветер у нас тоже сухой и горячий.

— Да-а-а, — тянет Матвей Чернов. — У нас тоже иной год бывает засуха, такой подует ветер горячий, что все хлеба сгорают…

Долго бы еще, наверное, говорили о родных местах Урунбай и Матвей, но их воспоминания были прерваны короткой командой старшего группы Хакима Ахметгалина: «Пошли!».

И разведчики один за другим двинулись по извилистым переходам окопов в подразделение, которое держало оборону ближе всех к высоте 144. Старались идти осторожно, чтобы не звякнула случайно сталь оружия, не кашлянул, не заговорил бы кто.

Вот и последняя остановка. Перед разведчиками лежала ровная, хорошо просматриваемая и простреливаемая днем местность. Не более трехсот метров до противника, но эти триста метров надо проползти незаметно до высотки, горбившейся на фоне неба, начинавшего чуть-чуть светлеть.

Один за другим разведчики нырнули в темноту и ползком, используя каждую ложбинку и кустик, стали пробираться к самой вершине высоты, на которой было устроено несколько вражеских дзотов.

В течение трех дней за высотой велось пристальное наблюдение, и о ней было известно, пожалуй, все: где по левому склону сбегал извилистый неглубокий овражек, где кустиками были замаскированы амбразуры дзотов, где проходили по скатам высоты вражеские траншеи. У каждого из разведчиков был свой маршрут и своя задача, а поэтому старшему группы не приходилось отдавать никаких приказаний, все действовали по заранее отработанному плану. Урунбай с Петром Сыроежкиным ползли к вершине высоты по неглубокому овражку, прорытому весенними ручьями. Там, наверху, овражек пересекался траншеей, по которой днем взад-вперед прохаживался часовой. Сейчас, сколько ни вслушивался Урунбай, шагов часового не было слышно, хотя вот она, траншея, протяни руку и дотянешься до ее края.

«Задремал, наверное, прикорнул где-нибудь в уголочке, — подумал Урунбай. — А вот где, в каком конце траншеи?»

Ему и Сыроежкину предстояло снять этого часового, и медлить было нельзя, потому что остальные товарищи тоже делали каждый свое дело и промедление одного могло погубить всех. Петр, бесшумной тенью перескочил через окоп и залег. Выждав несколько секунд и убедившись, что все по-прежнему тихо, они поползли вдоль траншеи. «Так и есть, спит проклятый фриц», — подумал про себя Урунбай, заслышав мерное посапывание.

Он прополз еще несколько шагов и уже хотел прыгнуть на спящего немца, как со стороны ближайшего дзота послышался резкий короткий вскрик. Спавший немец вскочил на ноги, но Урунбай оказался проворнее. Удар кинжала, и враг свалился на дно траншеи. Возле дзота разорвалась граната и захлопали, затрещали беспорядочные и суматошные выстрелы. Сыроежкин выпрыгнул из траншеи и напрямую побежал к дзоту на помощь своим. Но один из гитлеровцев, оказавшийся в другом конце траншеи, дал очередь из ручного пулемета в спину Сыроежкину. Тот упал. «Неужели убит?» — мелькнуло у Урунбая, и он, сильно размахнувшись, бросил в сторону пулемета гранату. Пулемет замолчал. Сразу же поднялся на ноги Сыроежкин, на ходу крикнув Урунбаю:

— Молодец! Вовремя убрал!

От дзота в их сторону отступило, отстреливаясь, еще несколько фашистов. Урунбай и Петр застрочили из пулеметов. Фашисты падали, вскидывая руками.

Высота была очищена от немцев, и, когда Урунбай с Петром, Сыроежкиным заглянули в подземный блиндаж, там уже распоряжались наши бойцы.

— Фрицы-то со всеми удобствами располагались, — заметил Федор Ашмаров. — Глядите-ка, все есть: и нары удобные, и стол, и печка, и даже телефон. — Он поднял с полу телефонный аппарат, сброшенный взрывной волной, и поставил на место. — Может, еще сгодится.

Телефон сразу же зазвонил. Все невольно посмотрели на командира разведгруппы. Хаким Ахметгалин молча взял трубку. Послушал немного, потом с улыбкой протягивал трубку желающим послушать. Из трубки неслась возмущенная и крикливая немецкая речь. Никто из разведчиков по-немецки не понимал, кроме таких слов, как «хальт», «шнель», «капут». Хаким Ахметгалин еще немного послушал и молча положил трубку на место.

— Чего им объяснять? Сами скоро обо всем догадаются, что высоту проворонили.

Немцы и в самом деле догадались, что произошло на высоте, потому что телефон опять звякнул и из трубки послышалась ломаная русская речь.

— Рус, Иван, сдавайс! — предлагали на том конце провода и повторяли еще: — Слышь, Иван. Сдавайс, а то смерть.

Хаким Ахметгалин озорно подмигнул товарищам и стал отвечать по-башкирски. Говорил он минуты две. На том конце провода слушали, стараясь понять незнакомую речь, но, конечно, ничего не поняв, разразились бранью. Хаким уже по-русски послал их к чертям подальше и бросил трубку.

— Сержант, о чем это ты с ним любезничал? — поинтересовался Василий Андронов.

— Пытался втолковать им, чтоб сюда на высотку не совали свой нос больше и убирались куда подальше.

— Правильно сказал, — кивнул головой Яков Шакуров. — Только они этого все равно не поняли.

— Поймут, когда сюда сунутся, — тряхнул автоматом Василий Андронов.

В это время радистка без конца повторяла свои позывные, и ей наконец ответили. Она передала по рации о том, что высота взята. Командир полка поблагодарил бойцов за умелое выполнение боевой задачи и приказал закрепиться на высоте и удерживать ее при любых обстоятельствах. Разведчики стали готовиться к отражению вражеских контратак, хорошо сознавая, что, удерживая высоту, они тем самым расчищают своему полку путь вперед, на город Лудзу.

Уже совсем рассвело. Высоту принялась обстреливать вражеская батарея. Снаряды беспощадно корежили землю, вздымая черно-бурые фонтаны и оставляя глубокие воронки, которые зияли, как кровоточащие рваные раны на зеленых склонах высоты. Ее защитники укрылись в стрелковых ячейках. И хотя к артналету им было не привыкать, но все же от беспрерывного грохота делалось жутко. И каждый облегченно вздохнул, когда перестали рваться снаряды вокруг них. Но передышка была короткой. С высоты было видно, как у ее подножья, возле леска, скапливались гитлеровцы, собираясь лавиной ринуться на вершину.

И атака началась. Более сотни немцев, непрерывно строча из автоматов и подбадривая себя криками: «Рус, сдавайс!», «Рус, капут!», во весь рост двинулась на горстку советских бойцов. Когда немцы были уже совеем близко, на них обрушился ливень свинца. Враг не выдержал столь яростного отпора и попятился назад, оставляя на склонах убитых. Первая атака была отбита, наступило затишье. Но надолго ли? Защитники высоты прекрасно понимали, что гитлеровцы так легко не откажутся от мысли вернуть назад столь важную высоту.

Не прошло и часа, как враг предпринял еще одну попытку сбросить советских бойцов с вершины безымянной высоты. Но теперь немцы не шли во весь рост и так самоуверенно, а подбирались к дзотам короткими перебежками. Но и на этот раз их атака захлебнулась. Потом была третья атака, за ней еще одна. Склоны высоты были усеяны телами убитых врагов, но и группа сержанта Ахметгалина понесла ощутимые потери: погиб Матвей Чернов, был тяжело ранен Чутак Уразов.

Попытались враги захватить высоту и ночью. Но и тут они потерпели неудачу. После ожесточенной рукопашной схватки защитники высоты недосчитались еще одного своего товарища — был убит Михаил Шкураков.

В очередную атаку на следующий день фашисты пошли на рассвете. Небо, еще темное на западе, на востоке в разрывах между облаками начинало быстро светлеть. Звезды, словно пасхальные свечи, догорали одна за другой в голубых промоинах небосвода. Легкий, предрассветный ветер пробежался по высоте, покачал кое-где уцелевшие былинки, скользнул по траншее, сорвал с недокуренной самокрутки Петра Сыроежкина искорку и взметнул ее кверху. На вражеской стороне ухнуло одно орудие, за ним следом другое, третье. Снаряды с визгом и воем вонзались неподалеку от блиндажа и взметали темно-бурые фонтаны земли.

— Хорошо пристрелялись черти, — зло сплюнул Петр Сыроежкин, словно у него в горле запершило, и затоптал сапогом окурок. — Надо рассредотачиваться по траншеям.

— Верно, ребята, по местам, — скомандовал Хаким Ахметгалин. — Сейчас начнется.

— Ну, как говорится, ни пуха ни пера, братцы, — словно попрощался с товарищами раненный в левое плечо Василий Андронов и встряхнул автоматом в правой руке.

— Пошел к черту, — по традиции ответил ему Сыроежкин и посоветовал: — Ты бы хоть гимнастерку на себя накинул, а то в белой рубахе ты для фрицев хорошая мишень.

Андронов остановился на мгновение, посмотрел на себя и на расплывшееся на бинтах и на рубахе кровавое пятно.

— Ладно, и так сойдет. Двум смертям не бывать, а руку в рукав все равно не просуну. Гимнастерка только мешать будет.

Вдалеке из предрассветного мрака навстречу солнцу и рассвету, словно злобные обитатели тьмы, выныривали фигуры атакующих. Гитлеровцев было много, не менее роты. Урунбай Абдуллаев крикнул Сыроежкину:

— Видал, Петр, сколько их лезет? Не иначе, как разом решили с нами покончить.

— Ничего, Урун, держись, — крикнул тот в ответ.

Артобстрел высоты усилился. Снаряды словно прокладывали путь атакующим, остервенело рвали землю на куски. Осколком ранило Тугубая Тайгариева, и на помощь ему заспешила радистка. Тяжелый фугасный снаряд угодил в блиндаж и разворотил толстые бревна, завалив выход.

«Живы ли там пулеметчики?» — подумал Урунбай. Посмотреть бы надо, может, помощь требуется, но некогда. Цепи атакующих уже близко. Да и пулемет через несколько мгновений затараторил короткими скороговорками. Урунбай вздохнул облегченно: «Живы!».

Солнце прошло половину неба и начало склоняться к закату, а противник так и не смог овладеть высотой. Казалось бы, после очередного артобстрела на высоте ничего живого не должно остаться, ан нет, только сунутся фашисты в новую атаку, и опять навстречу им разящие автоматные очереди. Но и защитникам высоты эти атаки стоили немалых потерь. В последнем бою наповал сразило Петра Сыроежкина, неподалеку от Урунбая в траншее мучительно умирал Тугубай Тайгариев. Способных держать оружие оставалось всего четверо, да и те были ранены, в том числе и Урунбай Абдуллаев. Правда, ранен он был легко, рану перевязал сам, как умел, не выпуская оружия из рук. Сержант Хаким Ахметгалин собрал всех в полуразрушенном дзоте, чтобы посоветоваться, как быть дальше, кончались боеприпасы, радистка убита, и от рации остались лишь в целости одна наушники.

— Придется послать связного, — предложил Ахметгалин. — Кто пойдет?

— Ты старший, ты и решай, — сказал Федор Ашмаров.

— Тогда давай ты, Василий, — повернулся сержант к Андронову. — Как рука? Доберешься?

— Должен, — ответил Василий, и, как только на землю стали спускаться вечерние сумерки, он вылез из траншеи и растворился в темноте. Через некоторое время в том направлении, куда уполз Василий Андронов, послышалась автоматная трескотня, а потом начали рваться гранаты. Урунбай и его друзья поняли, что это был последний бой Василия Андронова, бой беспощадный…

Вторая ночь на высоте прошла относительно спокойно, враг, видимо, тоже утомленный беспрерывными атаками, решил передохнуть, чтобы рано утром с новыми силами броситься на эту злополучную высоту. Так оно и случилось. Как только рассвет позолотил утренними лучами края неба, у подножья показалась цепь фашистов. Урунбай приготовил пулеметные диски и взял на прицел приближающихся немцев, идущих почти в полный рост. То же самое сделали и Федор с Хакимом. Они вчера собрали на склоне много трофейного оружия, патронов и приготовились дорого отдать свою жизнь. Урунбай бил короткими очередями, цепь наступающих уже изрядно поредела, но ее место заняла новая, еще более многочисленная. Силы были слишком неравны. Вот уже упал лицом на приклад своего автомата Хаким Ахметгалин, прошитый автоматной очередью. Недалеко от Урунбая разорвалась граната, осколки которой смертельно ранили Федора Ашмарова. Гитлеровцы, почувствовав близость победы, поднялись из-за бугорков и из воронок, которые, как огромные оспины, покрывали все склоны высоты. И последнее, что запомнилось Урунбаю, это то, как он бросил гранату в гущу набегавших врагов. В глазах потемнело… Сразу все: и земля, и небо, и склон высоты, усыпанный врагами, замазала одна черная, зловещая краска, и вокруг наступила тишина…

Ночью несколько жителей Сунуплявы, свидетели беспримерного подвига советских солдат на безымянной высоте, решившие похоронить героев, трупы которых немцы свезли в ближайший лесок и тут бросили, заметили, что один из солдат подает признаки жизни. Это был Урунбай Абдуллаев. Очнулся он в крестьянской избе, смутно увидел свет из окна, услышал чьи-то шаги, чувствовал прикосновение ласковых женских рук, которые с материнской теплотой и нежностью делали ему перевязку. Сколько времени пробыл Урунбай Абдуллаев в этой семье латыша, он не помнит, потому что так и не пришел тогда в полное сознание. И сознание и память вернулись окончательно к нему позднее, в госпитале…

Вернувшись в Каракалпакию, в родной колхоз, Урунбай Абдуллаев занялся мирным трудом. Выращивал хлопок, руководил хлопководческой бригадой, затем был назначен заведующим животноводческой фермы на далеком отгонном пастбище в Кызылкумах. Работал он хорошо, и в колхозе его часто ставили в пример другим, но еще долгие годы никто из односельчан не знал, что этот невысокий, не отличающийся богатырским телосложением человек — подлинный герой и его имя высечено среди других десяти имен на обелиске, что стоит в городском парке в латвийском городке Лудзе.

Ни сам Урунбай, ни его земляки не знали и того, что советское правительство высоко оценило мужество, отвагу, верность воинскому долгу Урунбая Абдуллаева и его однополчан, присвоив всем десяти защитникам безымянной высоты звание Героя Советского Союза.

Шестнадцать долгих лет искала эта высокая награда Урунбая Абдуллаева, и лишь в 1962 году командующий Туркестанским военным округом вручил ему Золотую Звезду Героя. А благодарные лудзинцы, узнав о том, что один из тех, кому они воздвигли памятник, жив-здоров, пригласили его к себе в гости.

Урунбай Абдуллаев побывал в Лудзе и на той высоте, которая на военных маломасштабных картах значилась под номером 144. Там, где когда-то землю прорезали траншеи и окопы, зияли громадные воронки от бомб и снарядов, он увидел цветущие сады и поля совхоза «Рунданы». Знакомясь с городом Лудза, с жизнью крестьян Сунуплявы, вспоминая время былых сражений и своих боевых товарищей, которым не суждено было вернуться с той жестокой войны, Урунбай Абдуллаев думал о том, что трудности войны, утраты и потери были принесены советским народом не напрасно — ради мира на земле…