Песни седого Арала

ПЕСНЯ О СОЛОВЬЕ ДЖЕЙХУНА

Считается, что соловьи живут в самых тенистых и благоуханных садах и своими песнями не только услаждают слух и душу, но и украшают жизнь, делают ее возвышенной и благородной, полной стремлений и мечтаний, жажды подвигов и свершений. Соловьи! Соловьиные трели! Сколько о них сложено песен и преданий, легенд и былин. Лучших своих певцов народы тоже называют соловьями. Узбеки называют — Халиму Насырову не иначе, как соловьем нашей солнечной республики. Казахи по праву гордятся неповторимым голосом и пеньем Кулеш Бейсеитовой. «Когда поет таджикская певица Шаиста Муллоджанова, замолкают соловьи», — говорят таджики. Каракалпаки гордятся пением народной артистки СССР Айимхан Шамуратовой — первой женщины-каракалпачки, осмелившейся выйти на театральные подмостки и проложившей путь в большое искусство многим своим соплеменницам.

Да, путь женщины в борьбе за свое право и за равное с мужчинами место в жизни общества был и радостным и многотрудным. История Советского государства сохранила в своих летописях имена первой женщины — трактористки, ударницы, летчицы, космонавта. И в один ряд с их славными именами мы бы поставили имя Айимхан Шамуратовой, потому что для каракалпакской женщины в двадцатых-тридцатых годах осмелиться выйти на сцену и стать артисткой — это значило совершить подвиг, для которого требовались немалые моральные силы, воля и непреклонное стремление к новой жизни, а самое главное — безграничная любовь к искусству.

…В кунградском ауле Канлы-кол в один из весенних дней шло бурное собрание. Два брата Казимбетовы, Амет и Амир, разъясняли людям, что значит колхоз, зачем в него нужно вступать и что это даст бедному дехканину. Амет, бывший в ауле председателем союза бедняков, уже охрип от речей и разговоров, а люди на базарной площади каждый на свой лад размахивали руками, советовались друг с другом и все как-то не решались записываться в колхоз и даже с опаской поглядывали на Амира Казимбетова, который держал в руках листок белой бумаги и химический карандаш. Он уже записал несколько фамилий бедняков и бывших батраков и теперь ждал, когда найдутся еще желающие объединиться в коллективное хозяйство. Но желающих не было. Новое дело, хотя и казалось заманчивым, как-то отпугивало своей новизной и необычностью и порождало массу вопросов и сомнений.

Неожиданно через толпу людей туда, где на возвышении стояли братья Казимбетовы и еще несколько активистов из сельской бедноты, под предводительством школьного учителя пробралась робкая цепочка девочек-школьниц в красных пионерских галстуках. Люди поглядывали на них с недоумением, что здесь надо детям, когда взрослые мужчины и седобородые аксакалы ведут между собой серьезный разговор? А девочки прошли вперед и выстроились за спиной своего учителя. Несколько мальчиков с музыкальными инструментами, составлявшие школьный оркестр народных инструментов, обойдя толпу стороной, присоединились к ним. Учитель, молодой парень, года на четыре, наверное, старше своих учеников, начал призывать односельчан к вступлению в колхоз, говорил с жаром о Советской власти, о революции, о партии большевиков и Ленине, которые указали трудовым каракалпакам путь к счастью и свету.

Речь учителя слушали внимательно, хоть и молодой он еще, чтобы учить стариков, но грамотный и говорит вроде бы все правильно. Некоторые дехкане в знак согласия даже неторопливо кивали головами в каракулевых шапках. Иные же, побогаче, скептически усмехались и сквозь зубы цедили злобные реплики насчет молодых, которые в последнее время норовят перевернуть все вверх дном в каракалпакских аулах.

Учитель кончил свою речь словами о том, что сейчас перед односельчанами выступят с небольшим концертом их дети, чтобы дать всем время лучше подумать над серьезными вопросами. Люди на площади одобрительно закивали головами.

Мальчики снова взялись за дутары и сазы, а одна из девочек, выступив на несколько шагов вперед, запела старинную народную песню «Бозатау». И сразу же утих шум, взоры всех устремились на юную певицу, чей чистый и звонкий голос выводил слова их любимой песни о глубокой любви к родной земле.

Пение девочки всем понравилось, и она исполнила еще несколько песен под общее одобрение. И все же нашлись такие, которые не то со злостью, не то с завистью шептались, что эти Казимбетовы весь аул перемутили. Вот и сестренка их Айим того и гляди пойдет по стопам братьев, куда только смотрит мать их Ажар Казимбетова? Мало ей, видно, что мужа убили в Кунграде в двадцатом году во время подавления мятежа Заирской казачьей сотни. Это все он, Турумбет, виноват, что дети пошли по его дороге и теперь вот совсем хотят прикончить в Канлы-коле старую добропорядочную жизнь. Даже девчонка, и та бегает по аулу с красной тряпкой на шее и распевает песни.

Поздно вечером, когда братья пришли домой и Айим поливала им из кумгана на руки, Амет похвалил:

— Молодец ваш учитель, хорошо он придумал с концертом. Многие бедняки записались в колхоз. Да и ты, сестричка, тоже у нас молодчина, хорошо пела, всем понравилось.

Смущенная похвалой брата, Айим не утерпела и рассказала, что в Кунграде на днях был слет пионеров и смотр школьной художественной самодеятельности. Она там тоже пела и тоже всем понравилась. Представитель обкома комсомола даже сказал, что она должна ехать в Турткуль учиться, чтобы стать артисткой, а еще один из работников театра предлагает поступить в кунградский драматический кружок, так она быстрее станет настоящей артисткой.

— Вот еще придумали, чтоб моя сестренка стала артисткой! И не выдумывай, где это видано, чтобы девочки выступали на сцене. И вообще — это занятие не для женщин, — проворчал брат и погрозил ей пальцем. — Ты будешь учительницей. Это сейчас нужнее и более к лицу для женщины. Мы пошлем тебя в Турткуль в совпартшколу.

В ту ночь Айим долго не могла уснуть, лежала с открытыми глазами и все думала о словах брата, почему он не хочет, чтобы она стала артисткой, ведь учитель говорит, что теперь перед женщиной в нашей стране все пути открыты и она может стать кем захочет. Думала Айим и о кунградском драмкружке, на спектаклях которого она не раз бывала со своими подругами. Айим нравилось, как на сцене артисты изображают и бедняков, и баев, смотришь и думаешь, что все так и есть на самом деле. И как это им удается? Ведь артист, который исполняет роль бая, никогда в жизни баем не был, самый настоящий бедняк, с малых лет батрачил на других. Вот только женщины у них не совсем похожи на настоящих, потому что их роли исполняют тоже мужчины. Среди артистов нет ни одной женщины, и все говорят, что это запрещено религией: женщина, вступившая на сцену, будет проклята на всю жизнь, ее даже можно побить камнями, а после смерти она попадает прямо в ад. Дойдя до этого места в своих размышлениях, Айим возмутилась, потому что вовсе и не все это говорят, а богачи да ишаны. Это все их выдумки. Ведь как хорошо, если роль женщины на сцене будет исполнять женщина. Тогда спектакль еще больше понравится зрителям, и все люди поверят, что в жизни все так и происходит, как показывается на сцене.

Тут Айим подумала, что, рассуждая так, она в сущности повторяет все то, о чем говорили ей несколько дней назад работник театра и представитель обкома комсомола, приезжавшие на слет пионеров из Турткуля. Значит, она с ними согласна и ей надо поступить на сцену и стать артисткой.

На следующий день Айим, ничего не сказав матери и братьям, стала потихоньку собираться в Кунград. Себе она говорила, что в Кунграде только зайдет в клуб, только посмотрит, какой он и что там днем делают артисты. Тот самый работник театра, имени его Айим не запомнила, встретил ее как старую знакомую и представил остальным артистам как очень талантливую девочку, которая с успехом сможет исполнять женские роли. Артисты поздравляли Айим, говорили, что она приняла самое верное в жизни решение, и девочка совсем забыла о том, что пришла сюда только «посмотреть». Артисты готовились к постановке новой пьесы, и Айим тут же предложили роль девушки, которая захотела учиться и отказалась выйти замуж за богатого старика, уплатившего ее родителям большой калым. Разучивая эту роль, Айим все время думала о том, что, если бы у нее братья оказались такими же жадными и злыми, как родственники девушки в пьесе, то и ее бы тоже продали, как продали за богатый калым несколько ее подруг. Сколько раз уже все то, что она готовилась сыграть на сцене, она видела в жизни, и сколько раз она вместе с подружками оплакивала накануне свадьбы их горькую судьбу.

Спектакль прошел с невиданным успехом. Айим долго хлопали, несколько раз вызывали на сцену, девушки и парни бросали к ногам букетики полевых цветов. Радостная, еще со следами грима на лице, прибежала Айим домой, но людская молва оказалась быстрее. Мать и старший брат уже знали, что она играла на сцене. Встретили ее хмуро и неприветливо, и Айим подумала: быть грозе. Но гроза, хоть и собиралась, не разразилась. Брат коротко сказал ей, что через день или два он отправит ее в Турткуль учиться, и в драмкружок чтоб больше не ходила.

Мать же, приготовив дочери ужин, села возле нее и то жалобно, то ласково начала убеждать, что учительницей быть лучше, чем артисткой, что ей теперь от людей стыдно за свою дочь, зачем она при всех выставила себя на такой позор. Мать даже расплакалась. Расплакалась и Айим. Она вовсе не хотела делать матери больно и не думала, что все это так испугает и расстроит ее. Чтобы хоть как-то успокоить мать, Айим согласилась послушаться брата и поехать в Турткуль на учебу. Потом, засыпая, она с обидой и горечью думала о старшем брате, который здесь, в Канлы-коле, строит новую жизнь, зовет к ней других людей, а сам никак не может окончательно освободиться от старых предрассудков.

Рано утром аул еще спал и возле юрт никого не было видно. Овцы мирно дремали в загонах, похрапывали кони у коновязей. Несколько верблюдов лежали как песчаные барханы и жевали жвачку. Два пятнистых пса, обеспокоенные шумом, глухо поворчали и снова положили ушастые головы на лапы. Амет Казимбетов запряг в арбу коня и, чтобы мягче было ехать, бросил охапку соломы и недовольно спросил:

— Что же не идет твоя подружка?

Айим молчала и смотрела в ту сторону, откуда должна была появиться ее бывшая одноклассница и подруга Хаят Амирова, с которой они вместе решили ехать в Турткуль. Хаят пришла вместе с матерью и сразу же затараторила:

— Ой, я думала, что опоздала, совсем засобиралась, ведь дорога неблизкая. Турткуль, говорят, очень далеко.

— Ладно, поехали, — махнул рукой Амет и помог девочкам взобраться на арбу, стегнул вожжами коня, колеса со скрипом тронулись и закрутились. С каждым поворотом колеса удалялся родной аул, и вскоре фигурка матери была уже еле различима в предутренней мгле.

В Ходжейли они приехали как раз вовремя. Каюк, приспособленный для перевозки пассажиров, был почтя полный, но место и для них нашлось. Брат долго о чем-то разговаривал со старшиной каючников, которые сидели на пологом берегу и безучастно поглядывали на тех, кто усаживался да устраивался в каюке, покачивающемся на воде. Наконец все было готово к отплытию. Старшина подал команду, и бурлаки всей артелью дружно впряглись в бечеву. Каюк чиркнул краем днища по прибрежному песку и нехотя тронулся с места, закачался на волнах. Мимо проплыл родной берег. Айим помахала еще раз брату рукой, и на сердце у нее стало совсем грустно от того, что теперь она не скоро увидит свой родной дом и никогда уже не будет артисткой.

Одиннадцать дней плыли они по реке. Это было долгое и утомительное путешествие. Иногда Айим, чтобы заглушить тоску по дому и скоротать время, пела песня. Люди в каюке и бурлаки, тянувшие за собой тяжелый груз, слушали ее пенье с удовольствием, и даже казалось, что когда она пела, каюк продвигался по реке быстрее. Однажды старшина каючников так и сказал ей:

— За твои песни, дочка, тебя можно бесплатно возить. Уж больно хорошо ты поешь, даже моим ребятам легче шагается.

Айим и сама знала, что хорошо поет, и от этого ей становилось еще грустнее, потому что мысли опять возвращались к театру. Иногда, задумавшись, она мысленно повторяла реплики из роли, вспоминала сцены из спектакля и заново в душе переживала свой первый успех на сцене. И сразу же все вокруг для нее светлело: и река, и небо, и даже попутчики не казались такими угрюмыми и неразговорчивыми. В такие минуты Айим улыбалась и утешала себя, что, возможно, и в Турткуле когда-нибудь ей удастся поступить в театр.

В Турткуль они прибыли вечером и долго расспрашивали на пристани, как им добраться до школы. Когда они добрались до места, совсем стемнело. Школьный сторож, седой сгорбленный старик с подслеповатыми глазами, внимательно разглядывал девочек минуты три, потом проговорил:

— Никого нет, завтра приходите.

— Завтра… — растерянно протянули девочки, — а сейчас куда же?.. Мы из Кунграда.

— Вам что же спать негде? — он сокрушенно покачал головой и пропустил их в калитку. — Где же я вас положу? Разве в кабинете у директора… Там диван есть.

В окно светила полная луна, и можно было обойтись без лампы. Добрый старик принес девочкам чайник чаю, лепешку и кисть винограда. Больше у него самого ничего не было. Когда девочки попили чаю и утолили голод, сторож принес ватное одеяло и забрал чайник с пиалушками.

— Завтра разбужу рано. Здесь ничего не трогайте, — предупредил он и пожелал спокойной ночи.

На следующий день Айим Казимбетова предстала перед приемной комиссией. Директор школы, в пиджаке, в черном с белой крапинкой галстуке, две женщины с гладкими прическами и в строгих темных платьях с белыми кружевными воротничками, одна в пенсне, другая в накинутой на плечи шали такой же строгой расцветки, пожилой мужчина с гладко выбритым блестящим черепом и высоким лбом, изрезанным извилистыми морщинами, и еще один, молодой, франтоватый, с едкой улыбкой на тонких губах, сидели за длинным столом и решали, кому из желающих учиться в школе, а кому нет. Желающих было много. Они толпились в коридоре перед высокой дверью с резными филенками, сидели на скамейках во дворе и стояли группами по двое-трое человек. Молодая женщина в белой кофточке и черной складчатой юбке, с тугим пучком волос на затылке и добрыми глазами называла приятным голосом очередную фамилию и пропускала по одному за высокие двери.

Айим вызвали, когда перед приемной комиссией побывало уже человек двадцать поступающих и некоторым из них было отказано в приеме по той или иной причине. Она тоже начала волноваться, что и ее могут не принять, и с этим чувством робко вошла и встала перед большим столом, боясь даже взглянуть на членов комиссии. Одна из женщин зачитала ее характеристику из кунградской школы, потом сообщила анкетные данные и посмотрела на председателя. Тот переспросил у Айим, сколько ей лет, подумал немного и высказал свое мнение:

— По-моему, ей еще рановато, годик еще может подождать. У нас много претендентов старше ее и тоже с хорошими знаниями.

Пожилой мужчина в знак согласия кивнул бритой головой и стал листать какие-то бумаги с таким видом, будто этот вопрос они уже решили. Другая женщина, поправив пенсне и наклонившись немного вперед, спросила у Айим, а почему она хочет поступить в эту школу.

— Я хочу быть учительницей. Так брат велел.

Ее заявление вызвало улыбки у членов комиссии, а молодой мужчина даже привстал со стула.

— Так ты сама хочешь или идешь сюда потому, что брат велел? — уточнил он, а Айим поняла, что сказала что-то не так, и заговорила очень быстро:

— Я сама тоже хочу, и совсем я не маленькая. Если хотите знать, я в Кунграде в театре выступала вместе со взрослыми артистами. Я была главной героиней в пьесе. И вообще я знаю много стихов и песен… — она перечислила несколько стихотворений Хамзы и других поэтов и неожиданно для себя самой, а тем более для членов комиссии, запела одну из популярных песен, которая особенно всем нравилась в ее исполнении.

Стоило ей запеть, как Айим сразу же забыла, что она стоит перед приемной комиссией. Ей казалось, что она на сцене, как тогда, в театре, перед множеством людей, и голос ее от этого становился все звонче и сильнее. Из коридора приоткрыли высокие двери, и в щель просунулось несколько изумленных голов. Члены комиссии спокойно прослушали ее, а когда Айим кончила петь, попросили любопытных закрыть дверь, с минуту посовещались, кивая головами, и вынесли решение: принять Казимбетову Айим в школу совпартактива.

В школе начались занятия, и у Айим стало совсем мало времени. Лекции проходили интересно, и она вскоре смирилась с мыслью, что когда-нибудь станет учительницей. Со своей подружкой Хаят Амировой она ходила на лекции и в библиотеку, готовила домашние задания и занималась домашним хозяйством, и ей уже казалось, что в жизни ничего не переменится. Но однажды ее вызвал к себе в кабинет директор школы, и там она увидела незнакомого человека.

— Давайте познакомимся, — протянул он ей руку. — Абдираман Утепов. Являюсь руководителем театра в Турткуле. Наверное, слышали о нашем театре или бывали на спектаклях? — он улыбнулся и легонько встряхнул ее ладонь.

При слове «театр» щеки у Айим покрылись краской смущения, сердце радостно забилось, и она подумала: «Неужели снова?..» — и не ошиблась. Абдираман Утепов, узнав от директора школы, что у них учится очень талантливая девушка с красивым голосом и прекрасным слухом, которая уже играла на сцене кунградского любительского театра, не мог не заинтересоваться ею. Тем более, что он сам работал ранее в Кунградском драматическом театре. Именно в Кунграде Абдираман Утепов получил некоторый опыт режиссуры. И уже одно то, что и Утепов, и Айим Казимбетова начинали свою сценическую деятельность в Кунграде, как бы сближало их.

Утепов не стал подходить к главному издалека и обиняком. Он считал, что человек, однажды игравший на сцене, уже не может изменить театру и жить без него.

— Вам нужно вернуться на сцену, Айим. Людям сейчас так необходимо искусство.

Начав говорить об искусстве и театре, Абдираман уже не мог остановиться. Он стал рассказывать ей, какие спектакли они ставят, и какие уже поставили, кто исполняет главные роли и кто пользуется особенным успехом у зрителей. Он говорил о том, каким станет театр в будущем, что сейчас, работая в таких тяжелых условиях, артисты театра совершают подвиг во имя революции. Нет, он не обещал ей легкой жизни, но убеждал и доказывал, что, раз ступив на сцену, она не должна расставаться с ней, — ее долг, ее обязанность быть артисткой, если у нее есть талант.

Трудно сказать, какую борьбу переживала в эти минуты Айим. С одной стороны, она серьезно побаивалась брата, который, конечно, не простит ей, если она бросит школу и не станет учительницей, с другой стороны, она понимала, что театру необходимы артистки на женские роли, и ей, однажды решившейся выйти на сцену, легче сделать это еще раз, чем какой-нибудь другой девушке или женщине.

— Надо решиться. Трудно быть первой, — продолжал уговаривать ее Утепов. — Но в том-то и сила подвига, что он зовет за собой других. Соглашайтесь, Айим.

Директор школы тоже поддержал Утепова, сказав, что профессия актрисы не менее важна и нужна сегодня для каракалпакского народа, чем профессия учительницы, что со сцены своей игрой она тоже будет давать людям уроки жизни. Айим подумала-подумала и согласилась вступить в актерскую труппу, которая носила тогда название «Танг нуры», что значит «Утренняя заря». Так она второй раз, вопреки желанию своих родственников, решилась на самостоятельный шаг.

Театральная жизнь сразу же захватила Айим. Между репетициями и спектаклями у нее не оставалось ни минуты свободного времени. Только теперь, пожалуй, по-настоящему поняла она, какой это тяжелый труд — быть артистом профессионального театра. Весь коллектив работал с предельным напряжением. Средств у театра не было, и все приходилось делать самим. Они были не только артистами, но и костюмерами, рабочими сцены, гримерами, осветителями. В каждом спектакле была занята вся труппа — одни на сцене, другие за кулисами, и нередко случалось так, что Айим, уйдя со сцены после очередного действия, загримированная, в костюме, помогала устанавливать декорации, расставлять реквизит, помогала товарищам загримироваться, бралась за иголку и что-то приметывала и пришивала в костюмах. И так все, никто не оставался в стороне, они делали общее дело, и единственной и самой дорогой наградой для них были аплодисменты благодарных зрителей.

…После очередного спектакля Айим вернулась к себе домой, в маленькую комнатку с единственным окошком, которую она снимала в мазанке у одной старушки. Руки не двигались, и глаза слипались от усталости, но на столе ждала ее новая роль. Абдираман Утепов, актер и режиссер, написал новую пьесу «900 граммов», очень злободневную и нужную. Коллектив театра решил поставить ее как можно быстрее. Наскоро попив чаю, Айим убрала все со стола, прибавила фитиль в керосиновой лампе и начала читать пьесу. Сюжетом для нее послужил случай из жизни недавно созданного колхоза. Случай был по-своему комический и драматический, образ главной героини и прост и сложен психологически, все зависело от того, как понимать и играть его на сцене.

Колхозники муж и жена, посчитав, что раз в колхозе все общее и в общем труде колхозников результаты труда каждого в отдельности учесть не так-то просто, решили увиливать от работы, попросту лодырничать, надеясь, что в итоге все равно получат равную долю со всеми. Когда же был убран с полей урожай и подводились итоги сельскохозяйственного года, им было объявлено, что на трудодни они заработали девятьсот граммов зерна. В ту пору в Каракалпакии никто зерно не взвешивал, а меряли его батманами и мерами и ни килограммов, ни граммов не знали. Лодыри решили, что 900 граммов — это очень много, и насобирали мешков у родных и соседей, запрягли лошадь и поехали на арбе получать заработанное. По дороге к колхозному складу жена все беспокоилась, увезет ли лошадь столько зерна за один раз.

Прочитав пьесу, Айим задумалась над судьбой главной героини, над ее отношением к людям, к труду. Она постаралась представить себе эту женщину, а когда представила, то с ужасом осознала, что до сих пор она играла на сцене девушек, а теперь должна вот сыграть роль замужней женщины, и душу объял страх перед тем, что скажут об этом люди, что скажут ее мать и братья. Они ей этого не простят, да и сама она никак не могла себе представить, что на сцене перед огромным стечением народа, у всех на глазах будет женой какого-то мужчины. Нет, она откажется играть эту роль. Пусть ставят эту пьесу без нее. Ведь играли же раньше женские роли мужчины, вот и в этом спектакле пусть сыграют. Придя к такому решению, Айим отложила роль и уснула в эту ночь раньше обычного.

Утром Абдираман Утепов сначала даже растерялся, услышав от Айим, что она не станет играть роль замужней женщины в его пьесе. Он никак не мог взять в толк, откуда у нее, учившейся в советской школе, осуждающей предрассудки прошлого, такое непонимание роли актрисы на сцене. Сначала спокойно, а потом все больше выходя из себя, уже в который раз он принимался объяснять ей, что играть замужнюю женщину на сцене — это не значит быть замужем. На помощь Утепову пришли и остальные артисты. Они тоже убеждали и уговаривали девушку, но все было безуспешно до тех пор, пока Утепов, вконец рассерженный, не сказал, что так она никогда не станет настоящей артисткой, что с такими взглядами она и в самом деле не сумеет сыграть эту сложную роль.

— Не смогу? — вспыхнула Айим. — А вот увидите, — она почти вырвала из рук Утепова тетрадку с ролью. — Ладно, я вам докажу, что могу стать настоящей артисткой.

После этого спора Айим репетировала особенно старательно. Утепов давал ей советы и указания, как и раньше, но в душе радовался, что самолюбивая Айим прилагала все усилия, чтобы донести до зрителя авторский замысел и правдиво сыграть роль главной героини. Спектакль прошел с большим успехом, и коллектив театра отправился с ним в поездку по колхозным аулам.

Во время этих гастролей Айим очень устала. Ездить приходилось на арбах, по бездорожью, спать урывками между спектаклями, репетициями и бесконечными сборами да переездами. Вернувшись в Турткуль, она рассчитывала хоть немного отдохнуть, но Утепов уже наметил к постановке пьесу Камиля Яшена «Гульсара», и вся труппа приступила к репетициям. Образ Гульсары, ее судьба настолько захватили Айим своей правдивостью и трагизмом, что молодая артистка, репетируя, не раз представляла вместо героини себя, да так отчетливо, будто она прожила такую же жизнь.

Премьера «Гульсары» прошла с небывалым успехом. На этот спектакль откликнулись и газеты, считая его несомненной удачей театра, и особенно отметили игру Айим Казимбетовой. Автор одной из статей Исмаил Сагитов, ныне член-корреспондент Академии наук Узбекской ССР, так восторженно и красочно описал в своей статье талантливую игру Айим Казимбетовой в сцене гибели Гульсары, что из-за этой статьи произошел весьма казусный случай, оказавший своеобразное влияние на дальнейшую судьбу актрисы.

Газету со статьей Исмаила Сагитова прочитали и в родном ауле Айим Казимбетовой ее мать и братья, и не разобравшись в сути дела, так и решили по святой наивности, что их дочь и сестра умерла на сцене во время спектакля. Старший брат Амет продал корову и собрался в Турткуль, чтобы похоронить сестру, как подобает по обычаю. Мать, оплакивая дочь, связала в узел все необходимое для похоронного обряда. Через несколько дней вечером Амет явился в театр, чтобы узнать, где находится непогребенное тело его несчастной сестры. Те, к кому он обратился, не поняв, чего он хочет, попросту проводили Амета в зрительный зал и сказали, что сейчас он увидит свою сестру, только пусть сидит тихо. В темном зале, полном народу, Амет действительно увидел на сцене свою сестру. В этот вечер опять шла «Гульсара». Амет досмотрел пьесу до конца и, таким образом, оказался свидетелем, как его сестра в роли Гульсары «умирает» на сцене. В конце концов все прояснилось, и радости брата, что Айим жива-здорова, не было предела. Он верил и не верил своим глазам. Ведь всего несколько минут назад она умирала, он сам это видел, и вот сейчас она стоит перед ним живая и смеющаяся.

Обрадованный Амет, перед тем как вернуться обратно в Кунград, отдал сестре половину денег, вырученных от продажи коровы, и сказал, что пусть уж она будет артисткой и играет на сцене, раз это очень нужно людям. Брат уехал, а деньги, которые он ей оставил, пришлись как нельзя кстати, потому что артисты буквально бедствовали, ведь театр был на правах любительского, и зарплату они не получали.

Вскоре коллектив пополнился талантливой молодежью, — из Ташкента приехали шестнадцать опытных театральных работников, в том числе режиссер З. Кабулов, композитор Б. Туманян, балетмейстер А. Таиров. С их помощью была поставлена музыкальная драма Хуршида «Лейли и Меджнун», имевшая большой успех у зрителей. Большую группу каракалпакских артистов, в том числе и Айим, пригласили в Москву для участия в концертах. Сколько было волнений и радости при сборах в Москву, далекую и прекрасную столицу, о которой Айим столько слышала.

— В Москву мы приехали, — рассказывает она, — в национальных каракалпакских костюмах, и везде, где бы ни появлялись, привлекали к себе внимание. Нас много фотографировали, жаль только, у меня самой от той поездки не осталось ни одной фотографии, Мы выступали с концертами перед москвичами в театрах и концертных залах, в цехах московских заводов и фабрик, в школах и студенческих аудиториях, перед бойцами Красной Армии и метростроевцами.

Однажды меня пригласили в студию грамзаписи и предложили записать на пластинку несколько каракалпакских народных песен в моем исполнении. Я долго думала, какие же песни выбрать, и очень волновалась, ведь это будет первая пластинка на каракалпакском языке. Первой исполнила песню «Бозатау» на слова Ажинияза. С этой песней у меня в жизни многое было связано и ее особенно любят у нас. «Кто не знает песни о Бозатау, тот не каракалпак», — говорят у нас в народе. — И Айимхан чуть слышно пропела:

«Бозатау», «Чимбай» и еще несколько песен в исполнении Айим Казимбетовой были записаны на пластинку, и впоследствии эта пластинка пользовалась большим успехом у любителей народной музыки.

В Москве Айим познакомилась с молодым каракалпакским поэтом Аметом Шамуратовым. Они полюбили друг друга, и Айим стала его женой. Амет учился на рабфаке, в составе комсомольского отряда он участвовал в строительстве московского метрополитена, писал стихи о родной Каракалпакии, о Москве и читал их Айим во время вечерних прогулок по московским улицам.

Слушала Айим эти звучные слова, и сердце ее переполнялось радостью. Жизнь за все тяготы и тревоги, неустанный труд и самоотверженное служение искусству наградила ее славой и признанием тысяч и тысяч людей, подарила ей большую и настоящую любовь. Из Москвы Айим Шамуратова возвратилась в Турткуль полная новых сил и вдохновенья.

В 1940 году в жизни Айим Шамуратовой произошло два знаменательных события, оказавших несомненное влияние на ее творческую биографию: ей присвоили почетное звание народной артистки Каракалпакской АССР и она поступила учиться в Московскую консерваторию. Однако долго учиться в консерватории ей не пришлось. Началась Великая Отечественная война, весь советский народ поднялся на борьбу, и Айимхан Шамуратова возвращается в родную Каракалпакию, чтобы вместе со своим народом внести свой вклад в дело победы над фашизмом.

…Медленно катится арба по пыльной дороге. Вода в канале почти неподвижна, на ее поверхности плавают опавшие осенние листья. Ветер подхватывает пыль, поднятую копытами лошадей и колесами, и кружит над хлопковым полем. Айим Шамуратова вместе с другими артистами из концертной бригады сидит на повозке усталая, притихшая и неразговорчивая. То ли дальняя дорога и постоянные переезды из колхоза в колхоз, из бригады в бригаду утомили ее, то ли тяжелые нерадостные думы о войне истерзали душу, и поэтому совсем не хочется разговаривать, а есть одно-единственное желание — закрыть глаза и забыться хотя бы на несколько минут коротким дремотным сном.

Вдали показался колхозный поселок. Несколько деревьев посреди каракалпакских юрт и глинобитных мазанок колышутся на ветру багряными факелами, зажженными осенним дыханием. Ватага босоногих и крикливых ребятишек, завидев издали приближающиеся арбы с артистами, выбегает из аула и вприпрыжку несется навстречу. Из одной юрты вышел дряхлый старик, седобородый и сгорбленный. Опершись одной рукой на посох, другую приложив козырьком ко лбу, он долго смотрит на подъезжающих.

«Знакомая картина, — думает Айимхан, слегка приподнявшись на арбе. — В ауле одни ребятишки, седобородые старики да немощные старухи. Остальные в поле, в садах или на фермах».

Арбы остановились возле сгорбленного старика, и старший группы, поздоровавшись с ним, стал говорить, зачем они приехали. Старик подозвал мальчишку лет восьми, послал куда-то, а сам, указывая рукой на здание школы, находившееся в центре аула, пошел впереди обоза. Школа оказалась небольшая, всего четыре классных комнаты, в одной были сложены туго набитые мешки и двери закрыты на тяжелый и массивный висячий замок. В трех других стояли парты и столы. Здесь по утрам идут занятия. Сейчас ученики тоже вместе со взрослыми в поле, помогают убирать урожай. Хлопчатник очень трудоемкая культура, нелегко вырастить его, но еще труднее собрать осенью урожай, требуется очень много рабочих рук, и без помощи детворы и подростков никак не обойтись, тем более что почти все мужчины из аула находятся на фронте или на тыловых работах.

Артисты сняли с арб музыкальные инструменты и узлы с костюмами, внесли в классы и, не теряя времени, стали готовиться к предстоящему концерту. Нужно было успеть все сделать засветло, потому что в ауле нет электрического освещения, а керосин для ламп в военное время стал большим дефицитом. Айим Шамуратова достала платье, вышитое шелковыми нитками, изукрашенное и отороченное бархатом, головной убор — саукле из сукна и бархата с нитками жемчуга, отделанный кораллами, бирюзой и мехом, нагрудное женское украшение — шартуйме с серебром и позолотой, стеклянными бусами и бирюзой, осмотрела внимательно, не надо ли где подгладить, спросила у семилетней дочки местной учительницы, нет ли утюга. Девочки, все время крутившиеся возле артистов, с готовностью старались помочь во всем, а Айим Шамуратова, прилаживая костюм, рассказывала им о том, где бывала, что видела, какие песни поет, о Москве, о войне, которая идет далеко на западе с ненавистным и злобным врагом.

Люди с полей пришли поздно, когда уже было совсем темно и над аулом раскинулось бархатное звездное покрывало вечернего неба. Перед школой было уже все приготовлено к предстоящему концерту, сооружено подобие эстрады, разостланы несколько разноцветных войлоков, чтобы зрители могли удобно расположиться и отдохнуть. Наконец, наскоро закончив свои домашние дела, собрались зрители. Музыканты взялись за дутары и кобызы, и Айим Шамуратова спела им песню о Москве, потом, время от времени уступая место на сцене молоденькой танцовщице и чтецу-декламатору, читавшему стихи каракалпакских поэтов и отрывки из народного эпоса «Кырк кыз», она пела каракалпакские народные песни. Ей дружно аплодировали, и Айим чувствовала, как нужны ее песни людям, как вливают они в их сердца бодрость и дают силы, призывают сплотиться в борьбе с ненавистным врагом. После концерта артисты заночевали в ауле, а рано утром чуть свет выехали в следующий колхоз.

И так день за днем все военные тяжелые годы отдала Айим Шамуратова концертной деятельности, пела песни перед хлопкоробами и чабанами, рабочими промышленных предприятий и амударьинскими речниками, выезжала с концертами в воинские части, отправляющиеся на фронт. Сотни концертов, тысячи и тысячи встреч со зрителями и слушателями, которые самоотверженно трудились в тылу для фронта, для победы. Сборы от концертов шли на строительство танковой колонны «Колхозник Узбекистана» и эскадрильи «Советское искусство», и Айимхан Шамуратова по праву гордилась тем, что и она внесла посильный вклад в дело разгрома врага.

После окончания Великой Отечественной войны Айимхан Шамуратова еще некоторое время занималась концертной деятельностью, а потом снова вернулась в театр. Более ста ролей в ее репертуаре, играла в «Алпамыше» Давкараева, в пьесах «Гульсара», «Тозагуль», «Кырк кыз», в «Материнском поле» Ч. Айтматова, в «Дочери Каракалпакии» Каипбергенова, в пьесе «Раушан» Аймурзаева и многих-многих других. В 1950 году ей было присвоено высокое звание народной артистки Узбекской ССР, а в 1968 году — народной артистки СССР. Родина высоко оценила ее сценический талант, наградив двумя орденами Трудового Красного Знамени, орденом «Знак Почета» и медалями. Но об одной награде хочется сказать особо. Это орден «Материнская слава» 3-й степени, которым награждена Айимхан Шамуратова как мать, воспитавшая и вырастившая семерых детей. Айимхан рано овдовела. Ее муж Амет Шамуратов прожил короткую, но плодотворную жизнь. Его перу принадлежит несколько сборников стихов, поэмы «Бахтлы заман», «Айшолпан», «Палван», повести для детей «В старой школе», «Мои встречи с тиграми». Айимхан очень любила Амета и осталась верна этой любви, его памяти на всю жизнь. Она сама, как не было трудно, поднимала на ноги своих детей. Всю свою жизнь она делила между детьми и искусством, которое давало ей жизненные силы в борьбе с трудностями, в котором она находила свое истинное счастье.

Да, сегодня Айимхан Шамуратова может гордиться и своими детьми. Ее дочь Гулистан — член Союза писателей СССР, Гульжахан — директор школы в Нукусе. Зухра преподает в Ташкентском пединституте им. Низами, Зияда — завуч в ПТУ в Нукусе, сын Бердыкурат работник Совета Министров Каракалпакской АССР, дочь Зульфия работает в Нукусском университете, а младшая дочь — Аимгуль преподает английский язык в энергетическом техникуме в Нукусе.

Мы долго беседовали с Айимхан Шамуратовой о жизни, о ее детях, об искусстве и литературе, о театре. Надо было видеть, какой радостью вспыхнули ее глаза, когда мы преподнесли ей только что вышедший в Ташкенте красочно изданный героический эпос «Шарьяр», записанный ее мужем Аметом Шамуратовым еще в 1939 году со слов народного сказителя из Кунграда Кулемета-жирау. Она взволнованно перелистывала книгу, показывала ее сидящему рядом народному поэту Каракалпакии Ибрагиму Юсупову, создавшему в свое время об Айимхан Шамуратовой поэму «Судьба актрисы». Мы вспоминаем прошлое, пережитое и все время обращаемся к сегодняшнему дню. С какой грустью Айимхан говорит о том, что вот уже четыре года как она почти не выступает на сцене в новых спектаклях.

— Сегодня в театре много талантливой молодежи, — она перечисляет имена и фамилии: Арзигуль Атамуратовой, Гульпашим Сырымбетовой, Тамары Дошумовой. — Молодежи в первую очередь сейчас открыты дороги. Некоторые режиссеры считают, что мы, артисты старшего поколения, сделали свое дело и можем идти на покой. И если честно признаться, то и новых пьес с образами высоко патриотического звучания, таких, как «Гульсара», «Кырк кыз» я что-то не вижу.

Мы говорим, что Айимхан еще сыграет свою главную роль на сцене, ведь она у каждого артиста, как у писателя — его главное произведение, всегда впереди. И будут пьесы, и будут роли. А сами думали о том, что свою главную и не последнюю роль в каракалпакском театре и искусстве она уже сыграла, и сыграла именно тогда, когда прокладывали путь на сцену десяткам и сотням своих последовательниц, осмелившись первой выйти на театральные подмостки, прожив в искусстве большую творческую жизнь, которой вполне хватило бы на нескольких женщин, и в ее судьбе отразились судьбы тысяч и тысяч каракалпакских женщин — матерей и тружениц.