Песни седого Арала

ПЕСНЯ О БЕЛОЙ ЮРТЕ

В жаркий полдень дорога привела нас на Амударью, вдоль берегов которой раскинулись рисовые чеки первого отделения рисоводческого совхоза имени XXII партсъезда. Знойное солнце в этот полуденный час стояло высоко над головой и пекло нещадно. Погода словно старательно наверстывала упущенное весной, чтобы выдержать среднегодовую температуру в пределах нормы. Весна в 1978 году в Каракалпакии была на редкость дождливая и прохладная, даже июнь и июль не были столь жаркими, а вот август отличался сорокаградусной жарой. Завидев вдали на пригорке глинобитные домики, мы попросили ехавшего с нами заведующего отделом пропаганды и агитации Шуманайского райкома партии Айтбая Сафарниязова свернуть и подъехать к ним, в надежде освежиться там глотком воды.

Через несколько минут мы въезжали в пустынную улочку аула Балыкшаул, расположенного на берегу реки. Его население когда-то, судя по названию аула, занималось рыболовством. Теперь же, когда Амударья в этих местах почти пересохла, бывшие рыбаки переквалифицировались в рисоводов.

Балыкшаул и сегодня еще сохраняет те черты и особенности старинного каракалпакского аула. Здесь нет четких и прямых улиц, характерных для современных совхозных поселков, и дома построены на старый лад — глинобитные, с плоскими земляными крышами. Возле каждого дома стоит юрта, небольшой загон для скота, на крышах и возле заборов, вернее глинобитных дувалов, сложены солома и кизяки для топлива. Имеется также довольно шаткое сооружение в виде камышового навеса, с трех сторон огороженного чией из камыша, с камышовыми циновками на полу, поверх которых разостлан войлок или палас, — это нечто вроде летней кухни.

Айтбай Сафарниязов остановил машину и направился как раз к такой вот летней кухне, где хлопотала молодая женщина. Он вернулся быстро и сказал, что нас просят зайти в дом и быть гостями и что в Каракалпакии от подобного предложения отказываться не принято.

Навстречу нам вышел хозяин дома, которому с виду было лет так за шестьдесят, и, приветливо улыбаясь, стал приглашать нас в стоящую рядом с глинобитным домиком очень красивую, покрытую белым войлоком, юрту.

— Заходите, заходите, здесь прохладно, — говорил Бердыбай Дошмуратов, широко распахнув перед нами двустворчатую деревянную резную дверь.

Внутренний вид юрты, устланной коврами и расшитыми одеялами, валикообразными подушками, оказался еще роскошней и экзотичней, чем на первый взгляд. Верхняя окружность деревянной решетки, так называемой кереге, была перетянута ткаными шерстяными поясами, которые придавали юрте особую красоту. Юрта оказалась довольно вместительным помещением, форма и устройство ее вырабатывались и совершенствовались веками в соответствии с особенностями здешнего климата и образом жизни каракалпаков.

Еще до недавнего времени юрта играла в жизни каракалпака главную роль как место, где проходила вся жизнь, складывались семейные и общественные отношения. Но сегодня юрта уступила место новым благоустроенным домам, многоэтажным, с центральным отоплением, горячей и холодной водой, газовыми плитами, с электрическим освещением. Совсем по-новому сегодня выглядят колхозные и совхозные поселки, с широкими улицами, с одноэтажными и двухэтажными коттеджами, где к услугам сельского жителя — все бытовые достижения современной цивилизации. Но нам сейчас из юрты не хотелось и носа высунуть, потому что в самой юрте температура была значительно ниже, чем на улице, к тому же ветер, продувавший жилище насквозь из решетчатого «окна» у самого пола, словно мощный вентилятор, охлаждал воздух. Слово «окно» мы не случайно взяли в кавычки, потому что в юрте, разумеется, никаких окон нет, а в случае надобности войлок и камыш, которыми снаружи было обернуто кереге — основание юрты, — в определенном месте отгибались или отодвигались и образовывалось нечто вроде окна у самой земли. Благодаря доступу свежего воздуха через эти окна в юрте было прохладно, несмотря на самую сильную жару.

Если бы солнце не стояло так высоко в зените, можно было бы открыть отверстие на верху купола, тогда было бы еще прохладнее. Но сейчас это делать не имело смысла. Солнце тотчас бы заглянуло в юрту сверху и образовало на середине пола своими лучами горячий яркий круг.

— Прохладно. Не надо ни вентилятора, ни кондиционера, — проговорил наш шофер Турсунбай Хосымбетов, поудобнее подкладывая подушку под локоть и оглядывая юрту восхищенным взглядом. — Посмотрите, ничего лишнего. Все вещи расположены удобно, не загромождают помещение, и в то же время уютно и красиво.

С этим нельзя было не согласиться. Айтбай Сафарниязов, склонный к шутке и тонкой иронии, заметил:

— Турсунбай прав. Юрта хороша и удобна, но смотря для чего и для кого. Вот, скажем, для животноводов, чабанов на далеких пастбищах она необходима. Юрта для них — постоянное и единственное жилище, и пока заменить его нечем. Чабаны кочуют с отарами с места на место. Дом не разберешь и не перевезешь, а юрту разобрать и собрать на новом месте нет ничего сложного, все очень просто. В Нукусе даже есть юрто-войлочный комбинат. Вот и в казахском городе Уштюбе, идя навстречу пожеланиям животноводов, наладили выпуск войлочных юрт на специализированной фабрике конвейерным способом. Более 15 тысяч юрт, которые по размерам жилой площади не уступают стандартным городским двухкомнатным квартирам, будет выпускать эта фабрика в год. И все равно мало. И причем выпускать эти юрты с портативным мебельным гарнитуром. Так что чабанам, табунщикам такая юрта, конечно, очень нужна. Другое дело, когда горожане, люди оседлые, ставят юрту рядом с добротным благоустроенным домом. Для чего?

И действительно, проезжая по дорогам Каракалпакии, мы нет-нет да и видели возле благоустроенных современных домов традиционные купола юрт. Видели мы их и на окраине Нукуса, и Кунграда, в совхозных поселках возле индивидуальных коттеджей в Бирунийском, Шуманайском, Элликкалинском и Турткульском районах. Видели и невольно задавали себе вопрос: а зачем сегодня каракалпаку нужна юрта. Что это? Приверженность к старине, особый крик моды или истинная убежденность в том, что юрта как жилище имеет свои преимущества и отказаться от нее, даже живя в современной благоустроенной квартире, весьма трудно? И тут наш разговор зашел о моде, о привычках и о простой приверженности к старине. Современному человеку сегодняшняя унификация его быта, удивительная похожесть городских квартир одна на другую, где все у всех одно и то же — и мебель, и вещи, и украшение домашнего интерьера, уже приелись, и людям иногда хочется чего-то необыкновенного, отличающегося от стандарта и одноликости окружающей, обстановки. Не случайно, видно, в век электричества одни любят коротать вечера при свечах, другие вместо полированной мебели ставят в комнате скамью прадедовского образца и такой же стол из строганых досок. Одни предпочитают пить чай из самовара, другие для украшения домашнего интерьера вешают на стену хомут, и простые плетеные крестьянские лапти стоят иногда рядом с хрустальной вазой и чешским стеклом как какая-то достопримечательность. Словом, каждый по своему разумению пытается разнообразить окружающий мир вещей. Не так ли и с юртой?

Вот и сейчас, познакомившись с хозяином юрты Бердыбаем Дошмуратовым, мы узнали, что старший его сын Султанмурат работает в совхозе инженером по животноводческим комплексам. Специальность инженера он получил в Ташкентском политехническом институте. Второй его сын, Таубемурат, после окончания Нукусского педагогического института преподает математику в совхозной школе имени Бердаха. Старшая дочь, Анипа, студентка второго курса математического факультета Нукусского государственного университета. Ее младшая сестра Нгархан только сдала вступительные экзамены в Нукусский университет и тоже на математический факультет. Вообще все дети бывшего рыбака оказались с математическими наклонностями. Но мы подумали о другом, что как-то не вяжется: сыновья — инженер, педагог, дочери — студентки и вот эта прадедовская юрта.

И как бы отвечая на наше недоумение, в разговор вступил старший сын хозяина Султанмурат. До этого он спокойно и, как могло показаться, бесстрастно, слушал наши разговоры о юрте, о старине, о новых модах, о современных жилищах, и на его красивом худощавом смуглом лице не выражалось никаких эмоций по этому поводу. Он, как хозяин, старался не мешать гостям отдыхать, беседовать и наслаждаться гостеприимством, предлагая им то одно, то другое угощение, и изредка давал распоряжения своим младшим сестрам, чтобы не пустовали чайники, чтобы изобильным был дастархан.

— Не знаю, как в городе, — начал Султанмурат, — но здесь, в ауле, юрта еще нужна. Нет, конечно, не как постоянное жилище, а просто как место отдыха в летнее жаркое время. Ну и потом в ней как-то чувствуешь себя привычней, да и отец мой, честно говоря, не может без юрты. Привычка, и отказаться от нее на старости лет не так-то просто. Дома он в серванте, в выдвижных ящиках столов и шкафов ничего не может найти, здесь же, в юрте, все вроде бы на виду и все лежит на своем привычном месте.

Действительно, мы обратили внимание на то, что в юрте возле входа стоял традиционный и давно вышедший из употребления в городах сундук, окованный разноцветной жестью. Подобные сундуки не есть только лишь принадлежность старинного каракалпакского быта. Их можно было видеть и раньше, да и сейчас иногда встретишь и в жилищах узбеков, и в русских избах, и в украинских хатах. Другой сундучок, такого же типа, стоял справа от дверей, и на нем, на красивом коврике — радиоприемник. Еще чуть правее от него стопа одеял, шелковых и сатиновых, и таких же подушек. На стенах юрты, если здесь вообще применимо слово стена, висели ковротканые и расшитые узорчатые хозяйственные сумки и вещевые мешки со всевозможными хозяйственными предметами и продуктами. Все близко, под рукой, и все на виду.

Султанмурат говорил о юрте, как о чем-то отжившем, но еще сохраняющемся по привычке, по инерции. Он, инженер по профессии, представитель сельской интеллигенции, человек, который яснее, чем кто-либо другой, видит масштабы преобразований в жизни каракалпакских аулов и влияние технического вторжения в старый быт, прекрасно представлял себе будущий день и сельскохозяйственного производства, и повседневного быта сельского труженика. А потому, преданный сторонник и проводник на селе научно-технического прогресса, он относился к юрте без сентиментальности, считая, что она сохраняется как удобная необходимость только лишь в быту животноводов да и то, — тут он погладил по головке взобравшегося к нему на колени мальчонку, — по его мнению, в будущем и на пастбищах в юрте отпадет необходимость.

— Им, наверное, — он кивнул на сынишку и улыбнулся, — она не понадобится, потому, что они и пастбища превратят в своеобразные цеха под открытым небом по производству животноводческой продукции. Цеха, обустроенные и оснащенные техникой, со стационарными жилищами, своеобразными полевыми станами возле каждого колодца на местах кочевок…

Солнце уже перевалило за полдень, жара за стенами юрты постепенно начала спадать, и мы стали собираться. Мы вышли из юрты и начали прощаться с гостеприимными хозяевами: со старым рыбаком Бердыбаем Дошмуратовым, с Султанмуратом, с его сестрами Анипой и Нгархан, с женой младшего брата Таубемурата Жумагуль, которая, кстати, тоже педагог и преподает в школе музыку и пение.

Машина через узкий проулок вывернулась от юрты мимо глинобитного забора на широкую гравийную дорогу, и вскоре из виду скрылся аул Балыкшаул, сохранявший внешне патриархальные черты старого каракалпакского селения, в котором до революции не было ни одного врача, ни одного учителя, а теперь только в одной семье старого рыбака и землепашца Бердыбая Дошмуратова есть и инженер, и педагоги, и студенты университета.

Дорога вывела нас на берег канала, широкого и полноводного, как настоящая река, и мимо вододелительных и водозаборных сооружений, где от главного русла ответвлялись каналы, и перенесла нас на другой берег, вильнула среди каких-то домиков и строений, и пошла мимо полей и огородов, местами отделенных друг от друга целиной со степными колючими и жесткими травами. Вскоре на небольшом холме за проволочной изгородью посреди деревьев показался памятник. Высокий, в виде четырехгранника, сужающегося кверху, он был виден издали.

Мы остановили машину и вышли, чтобы подойти поближе и отдать дань памяти и уважения тем, в честь кого сооружен этот обелиск. По нескольким ступеням, притихшие и задумчивые, поднимаемся на площадку и останавливаемся перед суровой и скорбной надписью.

Мы стояли в глубоком молчании, склонив головы, и думали о том, как молодые парни в те далекие тяжелые и героические годы из Хорезма, с пастбищ Устюрта, из каракалпакских аулов и приамударьинских кишлаков, каракалпаки, узбеки, русские, казахи, дети чабанов и хлопкоробов, бедных, задавленных нуждой дехкан, разбуженные резолюцией к новой жизни, потянулись за знаниями. Воображение перенесло нас из сегодняшнего дня на пятьдесят с лишним лет назад, и мы словно воочью увидели шумную ватагу комсомольцев, горячо обсуждавших будущее своего края, понявших, что без образования они не смогут построить ни социализм, ни коммунизм. В чапанах, старых ношеных отцовских халатах, заплатанных пиджаках и тужурках, в стоптанных сапогах, а то и просто в старых калошах на босу ногу, с котомками и узелками, имея на всю группу, может быть, две-три винтовки с обоймой патронов, они направлялись вот по этой дороге в Ходжейли, чтобы там сесть на каюк или, вдруг посчастливится, на пароход, плыть по Амударье, потом добираться по железной дороге в холодных товарных вагонах до далекой и заветной, как самая дорогая мечта, Москвы. Но где-то здесь, возможно, на этом бугре, а может, вон там за холмом, чуть подальше от дороги, в выжженной солнцем степи с подступавшими песчаными барханами их окружила невесть откуда налетевшая банда басмачей. Парни не растерялись, затрещали винтовочные выстрелы, заржали под басмачами разгоряченные кони, ткнулся носом в песок вылетевший из седла один, другой бандит. Третьего, застрявшего ногой в стремени, потащила по степи обезумевшая лошадь и вынесла на бархан. Встав на фоне голубого неба, она заржала, высоко задрав голову и потряхивая гривой.

Тесной гурьбой сбились ребята, готовясь еще раз отразить нападение. У кого-то за голенищем оказался нож, у кого-то в руках суковатая палка, служившая в дальней дороге посохом. Но что они могли сделать, горсточка безоружных, против вооруженных до зубов английским оружием верховых бандитов? Да ничего, кроме как умереть с честью и достоинством. Их окружили, опутали арканами, сбили в кучу плетками и прикладами, и главарь банды, подбоченясь в седле, с усмешкой презрения и собственного превосходства в этот момент, гордый своей силой, посмотрел на их молодые лица а сильные руки, сначала выругался, сказав что-то о предателях и отступниках от веры, а потом принял милостивый вид и, щелкнув себя плетью по голенищу, предложил им вступить в его банду, обещая жизнь и искупление грехов в борьбе с Советами.

Молчание да несколько недобрых вызывающих взглядов исподлобья были ему ответом. Кто-то из ребят зло плюнул в сторону наглого главаря, кто-то выкрикнул, что они не боятся смерти, а кто-то трепыхнулся, пытаясь сорвать с себя путы, но тут же был остановлен ударом приклада. Нет, никто из них не хотел сохранить свою жизнь ценой предательства, никто не молил о пощаде. Все они погибли. Кто знает, не случись эта роковая встреча с басмаческой бандой, мы бы сегодня, наверное, видели многих или во всяком случае некоторых из этих ребят в числе тех, с кем за время этой поездки по Каракалпакии неоднократно встречались — директоров совхозов и ученых Каракалпакского отделения Академии наук УзССР, учителей и агрономов, преподавателей Нукусского государственного университета и руководителей промышленных предприятий и строек, врачей и деятелей культуры, партийных и советских работников автономной республики. Но их нет в живых, этих ребят. Есть лишь короткая надпись-клятва под перечнем их имен: «Эти имена будут вечно жить в памяти молодежи Каракалпакии».

И не только в памяти. Они живут вот в этих каналах и дорогах, в этих хлопковых и рисовых полях, в стройках и университетах, в звучных строках стихов и в самолетах, бороздящих мирное безоблачное небо, в пароходах на Амударье и Тахиаташском гидроузле, в поездах, бегущих через пустыню, и в линиях газопроводов и электропередач, во всем, а главное — в сегодняшних трудовых подвигах каракалпакской молодежи, в ее делах, в ее звонких песнях о счастливой молодости. Они живут, потому что их делами и руками зачиналась в двадцатые годы новая жизнь новой Каракалпакии.

С такими думами мы тихо отошли от памятника, и дорога вскоре опять помчала нас вдоль берега канала. Солнце, склонившееся к западу, постепенно снижалось. Вода в канале, тихая, спокойная, прозрачная, отражала светло-голубоватое небо. Вдруг на противоположном берегу канала, словно огромные хоботы гигантских слонов, показались опущенные в воду трубы. Их, этих труб, было около двух десятков, во всяком случае, когда мы постарались пересчитать их, то сбились со счета. По этим трубам вода из канала перекачивалась на рисовые поля совхоза имени XXII партсъезда.

Мы вышли из машины и остановились на берегу, глядя вдаль, на противоположный берег канала, где почти до горизонта тянулось огромное рисовое поле, разграниченное межами на огромные квадраты.

— Еще несколько лет назад здесь была пустыня, песок, колючка, редкие тугаи, ящерицы и змеи, — сказал Айтбай Сафарниязов. — Теперь вот оросили, распахали, внесли минеральные удобрения и засеяли…

Да, как это легко и просто на словах: оросили, распахали…

Мы представили себе, сколько труда за эти годы вложено в это поле таких вот инженеров, как Султанмурат, в юрте у которого часа два назад нас так гостеприимно принимали, думали о рисоводах, механизаторах, поливальщиках, рядовых рабочих совхозов, которые в трудных природных условиях 1978 года растят богатый урожай.

Мы думали и о том колоссальном скачке, который сделало наше сельское хозяйство за годы Советской власти, особенно здесь, в Каракалпакии. Когда-то в далеком дореволюционном прошлом по всей Каракалпакии скрипели чигири, черпавшие глиняными крынками, кожаными бурдюками-ведрами, выдолбленными из дерева лопастями воду из канала и, как человеческие слезы, капля по капле, сливавшие драгоценную влагу в деревянный или глиняный желоб, по которому она тонкой звенящей струйкой бежала на скудные клочковатые крестьянские поля-заплаты на лике пустыни. Сколько труда и сил требовалось, чтобы оросить крохотное крестьянское поле, измеряемое танапами, а не сотнями и тысячами гектаров, как нынешние совхозные поля.

Чигирь скрипел тоскливо днем и ночью, порой стонал, изнемогая, как и его хозяин, который, если были у него волы, впрягал их в это нехитрое крутящееся устройство, а если волов не было, то впрягался сам. Так было…

Сегодня мы проехали уже сотни километров по дорогам Каракалпакии и нигде не видели ни одного чигиря. Нет их, они ушли в прошлое, как ушло в прошлое все то, с чем связаны нищета, рабский труд, невежество, неграмотность и полуголодное существование. Все это кануло в небытие, уступив место вот этим мощным насосам и трубам, этим обширным полям и машинам на них. Осталось от стародавних времен лишь то, что может еще служить человеку до поры до времени, как вот, например, юрта, которая сегодня тоже ничем не напоминает убогое жилище дореволюционного бедняка, а выглядит нарядным и светлым домом.