Песни седого Арала

ПЕСНЯ О БРАТЬЯХ КЕНЕБАЕВЫХ

Далеко-далеко вокруг расстилается бескрайняя степь. Хороша она весенней порой, умытая теплыми дождями и согретая ласковым солнцем, радует взор нежной зеленью разнотравья, местами расцвеченного незатейливыми желтоватыми, бело-розовыми или синими цветами. А то вдруг заполыхает, словно разгоревшийся костер, алыми маками. Смотришь вдаль и не можешь понять, то ли и впрямь загорелась степь, или средь белого дня занялась нежданно-негаданно утренняя заря. Сколько их, алых маков, в степи. Смотрит Урунгали Кенебаев на весеннюю степь и налюбоваться не может.

Поет Урунгали, слегка раскачиваясь и опираясь на пастушеский посох, и смотрит, как овцы мирно щиплют траву и не спеша передвигаются то влево, то вправо. Уже несколько лет пасет Урунгали вместе с отцом колхозных овец, как пасли их его дед и, наверное, далекие предки. Ничего не меняется в степи. Все такая же она, как и сто, и тысячу лет назад. Только прадеды Кенебаева пасли не своих, не колхозных овец, а байских и носили от рождения и до самой смерти все тот же халат, пока он на плечах не истлеет от соленого пота. Жили его деды и прадеды в бедняцких кочевых юртах, прокопченных и таких же залатанных, как и их халаты. Но пришла Великая революция, и жизнь людей стала другой. Советская власть, Ленин указали трудовому каракалпаку путь к счастливой и свободной жизни, принесли свет разума на берега широкой и раздольной Амударьи.

Поет Урунгали, и сердце его спокойно. Жизнь день за днем идет своим чередом. Только и забот у него, чтобы овцы были здоровы и сыты, да еще младшие братья поскорее бы подросли. Вот уже несколько лет помогает он отцу и в колхозе на хорошем счету. На Доске почета среди прочих значится и его фамилия. В колхозном поселке у них дом и приусадебный участок, где растут нисколько молодых фруктовых деревьев и кустов винограда, посаженных отцом после войны.

Учился Урунгали в школе, закончил семь классов, можно бы и дальше учиться, дорога открыта, но он решил, что надо помогать отцу поднимать на ноги младших братьев — шустрого и проворного Бахтыгали, тихого, любознательного Дуйсенгали.

Поет протяжную песню молодой пастух и неспешно думает о своей жизни и жизни других людей, о том, что рассказывают о больших городах, о железных дорогах, о том, как люди летают на самолетах. Никогда еще не был Урунгали в городе, ни на поезде не ездил, ни на самолете не летал ни разу.

Овцы постепенно все дальше и дальше разбредались по степи, и уже лохматый бело-рыжий пес с обрубленным хвостом и подрезанными ушами, верный помощник чабана, беспокойно бегал по степи, оглашая степную тишину громким прерывистым лаем. Перестал петь чабан, пошел сгонять овец, покрикивая и неторопливо помахивая длинным посохом. Наконец согнал стадо, совсем притомившись от ходьбы. Попить бы воды, прохладной и чуть солоноватой, но до ближайшего колодца еще не близко, только к вечеру пригонит он овец на водопой, а в кожаном бурдюке вода в такую жару теплая и оттого неприятная на вкус, с запахом кожи.

Посмотрел вокруг Урунгали, выбирая глазами место, где бы присесть и укрыться хоть ненадолго от палящего солнца, но в степи ни деревца, лишь кое-где далеко друг от друга разбросаны худосочные кустики саксаула, совсем не дающие тени.

Солнце поднялось уже высоко, воздух стал горячим и душным. Урунгали прикрыл ладонью глаза и стал смотреть, далеко ли они с овцами ушли от ночного привала, где было сооружено подобие небольшого шалаша, где можно было развести костер из прошлогодних трав и вскипятить чайник чаю. Осматривая степь, Урунгали заметил, что издалека идут к нему младшие братья Бахтыгали и Дуйсенгали. Они несут ему из дома узелок с едой, и уже пес учуял их и помчался навстречу.

Братья подошли, степенно поздоровались, передали от матери узелок с горячей пищей. Бахтыгали взял у брата посох и пошел присматривать за отарой. Он во всем подражает старшему брату и старается походить на него. Вот и сейчас он, погоняя овец, каждым жестом и голосом напоминает Урунгали. Дуйсенгали быстро набрал в степи сухой травы и веток кустарника. Они приспособили чайник над костром и стали ждать, пока закипит вода.

— Позавчера в аул приехал какой-то городской человек, — начал Дуйсенгали выкладывать брату сельские новости, — так он говорит, что в Тахиаташе будут строить большую электростанцию и там скоро будет огромный город.

— Давно говорят… — не придавая значения услышанной новости, протянул Урунгали, — даже в газетах писали.

— Нет, правда, уже начинают. Все говорят, что там машин видимо-невидимо, и уже даже рыть огромную яму начали экскаваторами. Люди знают. Они на Амударью ездят и еще дальше. — Дуйсенгали даже обиделся за свою новость. Всех людей в ауле она взбудоражила, а брат не поверил.

— Ну и что ж еще говорит этот городской человек? — словно всерьез заинтересовался Урунгали и потрепал брата по затылку. — Рассказывай уж все. Я слушаю.

— А то, что на стройку много людей потребуется, и кто захочет там работать, того колхоз отпустит. Уже многие собираются и даже заявления подали, — мальчик назвал несколько имен и еще добавил, что он бы, конечно, тоже хотел строить электростанцию, да не примут. Туда маленьких не берут.

— Подожди, успеешь. Вот вырастешь и еще не одну электростанцию построишь, — рассмеялся Урунгали, а про себя подумал, что электростанция в Тахиаташе — это очень большое и нужное дело, а то живут они в своих аулах без электрического света, даже радио у них не работает. Говорят, электричеством не только можно освещать дома и улицы поселков, а и воду качать из колодцев. Каждый раз, когда Урунгали пригонял отару на водопой, ему долго приходится качать воду, пока всех овец не напоит. Спина от усталости разламывается и руки отваливаются.

— Что ж, может быть, и мне пойти на стройку? — спросил он у мальчика, словно советовался со взрослым человеком. — Только вот кто тогда овец будет пасти, да и жалко бросать отару. — Он взял из рук брата пиалу с горячим чаем и отпил один глоток, потом другой, и третий.

— А чего жалко! — воскликнул мальчик. — Овец пасти и Бахтыгали сможет. На стройку его все равно еще не примут, а чабаном, может быть, и согласятся.

— Рано ему, учиться еще надо, — с сомнением протянул Урунгали, но сам уже решил, что на стройку он пойдет, раз там нужны люди, а здесь его заменят.

Через два дня Урунгали был уже на берегу Амударьи. Побережье действительно было не узнать. Оно жило какой-то новой жизнью. Первое, что бросилось в глаза, — это десятки машин на пыльных дорогах. Они везли от пристани различные строительные материалы и механизмы. Трубы, арматурное железо, кирпич, мешки с цементом, бревна и доски кое-где были сложены штабелями, кое-где сброшены просто так и ждали укладки. Маленький аул оказался не в состоянии разместить всех приехавших строителей под своими крышами и с катастрофической быстротой обрастал палатками, бараками и просто камышовыми кибитками, наскоро обмазанными глиной, и сейчас его окраины напоминали огромный кочевой табор.

Среди рева сотен машин, грохота и лязга металла, в лабиринте палаток и вагончиков строителей Урунгали и несколько его односельчан, такие же молодые парни, долго искали отдел кадров стройки.

Возле вагончика отдела кадров толпилось десятка два таких же, как Урунгали, вчерашних колхозников, и каждый ждал своей очереди. Очередь почему-то двигалась медленно, и ожидающие говорили о том, что они думают делать на стройке, где устроиться с жильем. Люди выходили из вагончика с направлениями, кто в бригаду землекопов, кто к бетонщикам, кто к такелажникам, кто разнорабочим на склад.

На вопрос, кем бы он хотел работать, Урунгали торопливо стал объяснять:

— Хочу вот этим, как кузнец с огнем, — слово «сварщик» ему еще не было знакомо, и работу последнего он увидел здесь, на стройке, впервые.

— С огнем?.. Как кузнец?.. — развел руками работник отдела кадров. — Нам кузнецы не требуются. Здесь лошадей не куют. — Он хотел направить плечистого и крепкого с виду парня к бетонщикам или каменщикам, но тот твердил свое: «Хочу с огнем».

— А шут тебя разберет! — раздосадованно махнул рукой кадровик. — Заладил одно: с огнем да с огнем. — И вдруг его словно осенило: — Сварщиком, что ли, хочешь? Так бы и сказал!

Обрадовался Урунгали, что наконец-то его поняли, закивал головой, торопливо взял бумажку-направление и к двери. Как держал под мышкой снятую шапку, так и забыл надеть на голову. Пошел прямо туда, где работал сварщик. Постоял, подождал, пока тот окончит работу и сядет отдохнуть. Долго ждал и все наблюдал, и в душе завидовал его уменью и сноровке. Наконец и сварщик обратил внимание на него, отложил, погасив, горелку, снял защитные синие очки.

— Тебе чего? — спросил он, вытирая рукавом со лба крупные капли пота. — Ко мне, что ли? — Глаза голубые, смешливые. Волосы русые взмокли от пота, слиплись на лбу короткими прядями. — А ну, покажи бумагу.

Урунгали протянул направление, обрадовавшись, что будущий его начальник и учитель совсем еще молодой парень, может, на год или на два всего-то старше.

— Это не ко мне, — пожал плечами тот. — И даже не в нашу бригаду, — он протянул направление обратно.

Урунгали не понял, решил, что его не хотят брать, и быстро-быстро заговорил по-каракалпакски, доказывая, что он специально пришел на стройку работать, из-за этого и овец своих оставил, и жить согласен где придется, и хочет быть непременно сварщиком, с этим делом он справится, только пусть научат.

Сварщик опешил от такого решительного натиска и, хотя ничего и не понял, улыбнулся виноватой улыбкой.

— Да ты не обижайся. Ишь как распалился. Пойдем-ка, сейчас разберемся, — он обнял парня за плечи, притянул к себе, ласково похлопал по спине. — А ты мне, кореш, понравился. Пойдем.

Они пошли в прорабскую. Там прораб пообещал все уладить в отделе кадров.

— Ну вот, бери и шефствуй и учи, — сказал, вернувшись, бригадир молодому сварщику, которого звали Николаем. — Все улажено. Теперь твой дружок, — он посмотрел в бумажку, по слогам прочитал незнакомую фамилию, — Урунгали Кенебаев в нашей бригаде.

Стройка день за днем набирала силы. В котловане полным ходом шли арматурные, бетонные и сварочные работы, и Урунгали постепенно осваивал сложное искусство сварщика. Ему уже доверяли сварку простейших швов. Учеником он оказался понятливым, терпеливым и упорным, работал с какой-то жадностью к делу, и самое главное — это привыкал к металлу, начинал понимать его. А осенью его призвали в армию. За годы службы в стройбате он освоил несколько строительных специальностей, машин всяких повидал предостаточно, и уже ни электросваркой, ни газовой горелкой его не удивишь. И потому, когда Кенебаев вернулся на стройку, его взяли охотно и через некоторое время присвоили высокий разряд. Новый, 1957 год он встречал на стройке в кругу бригады слесарей-монтажников и электросварщиков.

Урунгали сваривал каркас будущего здания электростанции, наращивая один швеллер к другому, когда заметил внизу, в котловане, там, где вязалось кружево металлической арматуры, невысокую стройную девушку, которая, орудуя проволокой и плоскогубцами, скрепляла металлические прутья. Урунгали выключил горелку и откинулся на страховочные цепи, развернулся так, чтобы лучше видеть девушку, а она, кончив вязать очередной перекресток, разогнула спину, прогнулась в плечах и помахала затекшими руками.

«Устала», — подумал парень. А девушка, словно почувствовав на себе его взгляд, подняла лицо кверху, заслонилась рукой с плоскогубцами от слепящего солнца и как-то насмешливо кивнула, дескать, чего сидишь смотришь, как воробей на шесте, помахала ладошкой и пошла по стальному кружеву туда, где оставила моток проволоки.

— Хорошая девушка. Красивая, — сказал напарник Урунгали, варивший соседний стояк. — Из местных. Я ее давно заприметил.

— Давно… Да она, может, второй или третий день в котловане, — как-то подозрительно посмотрел Урунгали на товарища.

— Ну, может, и второй… — не стал спорить тот. — Ты и сам-то на стройке всего третий месяц. А давай с ней познакомимся, — он подмигнул и рассмеялся. — В обеденный перерыв. Не хочешь, а зря. Хорошая девушка, наверное, в колхозе дояркой была или птичницей.

— Знакомься, если надо, — пробурчал в ответ Урунгали и снова зажег горелку.

Заваривает он стык, а сам думает о том, как много их сегодня здесь на стройке, вчерашних чабанов, доярок, поливальщиков, землепашцев и огородников, которые оставили привычную сельскую жизнь и стали строительными рабочими, возводят своими руками удивительное чудо — электростанцию. Вот он сам три года назад и представления не имел о том, как сваривается металл, укладывается бетон, вяжется арматура, приготавливается раствор, протягиваются трубы, монтируется различное оборудование, возводятся высоченные кирпичные стены и трубы, а сегодня для него да и для них это все самое обычное, будничное дело.

И не только это, а и вся их жизнь пошла по-другому. Вот и Урунгали живет и чувствует себя не так, как раньше в степи. Повседневный быт и взаимоотношения строителей друг с другом, весь распорядок их дня и привычка к неурядицам кочевой жизни были для него поначалу в новинку, но постепенно он освоился и привык. А после армии воспринимал уже эту жизнь как должное, и дни побежали один за другим почти незаметно. У Урунгали появилось новое чувство — причастность к рабочему коллективу, живущему общими интересами, для которого главное — это дело. Его они делают все вместе и каждый в отдельности, и работа всех зависит от результатов труда каждого.

Иногда, присматриваясь к своим товарищам, бывшим односельчанам, и к самому себе, Урунгали отмечал во внешнем облике, в привычках, в характере, даже в манере разговаривать большие перемены. Даже братья Бахтыгали и Дуйсенгали, приехавшие навестить его, заметили эти перемены в нем и удивлялись здесь всему: и стройке, и людям. Стройка покорила и Бахтыгали. Он завидовал старшему брату и боялся, что электростанцию построят без него. Но Урунгали успокаивал братишку, говорил, что пока только строится первый блок, а их на станции будет несколько и работы здесь хватит всем, обещал поговорить с начальством и устроить его на стройке.

— Ну, чего задумался? — оборвал его мысли возглас напарника. — Кончил, что ли, варить?

— Кончил, — крикнул в ответ Урунгали и сам выругал себя за то, что задумался, стык давно заварил, а горелка горит зазря.

Молоденькой смешливой крановщице, которая приехала в Тахиаташ с берегов Волги, они помахали рукавицами, чтобы подавала перекрестный швеллер. Та кивнула им из окошечка, поняла, мол, и кран вскоре, как легкую соломинку, перенес по воздуху многометровую стальную балку. Прокричав привычное: «Майна!», «Вира!», сварщики укрепили зажимами швеллер и принялись снова варить. Только заварили, и прозвучал гонг на обед.

— Вовремя управились, — радостно подытожил напарник. — Ну, Урунгали, ты стой за талонами, а я пойду столик занимать.

Столовая для строителей располагалась под большим брезентовым навесом на другом конце стройплощадки. Урунгали получил чеки и встал в очередь к раздаточному окну. Девушку-арматурщицу, которая с подругой пришла в столовую, он увидел, когда уже было много народу.

— Ну чего вы там стоите, давайте чеки, я уже давно очередь занял, — набрался смелости и крикнул он им как старым знакомым. Раньше бы никогда он не позволил так вот запросто заговорить с незнакомой девушкой, а тут посчитал вполне возможным. — Ну давайте же.

Девушка отвернулась, сделала вид, будто это совсем не к ней относится. Зато ее подружка, курносая веснушчатая толстушка, оказалась посмелее: не стоять же в очереди до конца обеденного перерыва. Она выхватила у подружки чеки и подбежала к Урунгали с таким видом, будто они знакомы целую вечность.

— Вот и хорошо, что занял. Нам две окрошки, кашу с котлетами и компот. Да, погоди, я сейчас поднос раздобуду и место займу.

— Место не надо, уже заняли, а поднос давай, — запросто и на «ты» ответил ей Урунгали, посматривая на ее подружку.

Девушку звали Сагынай. В тот же вечер после работы Урунгали пригласил ее на танцы, хотя сам в жизни не танцевал.

…Обычные трудовые будни и редкие праздники складываются, как кирпичи в стену, один к одному, и постепенно из них вырастает здание, имя которому — жизнь. Все зависит от самого человека, каким получится оно — это здание: красивым, просторным и светлым, наполненным детским смехом и гомоном, или же кособоким, мрачным и тесным, наполненным слезами и вздохами. Здание жизни у Урунгали Кенебаева получилось красивым и нравилось ему самому, как нравилась и Тахиаташская ГРЭС, которая уже начала вырабатывать электрический ток и еще продолжала строиться. С заслуженной гордостью и радостью смотрел Урунгали, гуляя по вечерам с дочкой и сыном, на здание электростанции, все залитое огнями, на город Тахиаташ, который изменился неузнаваемо. Вернее, тут и меняться-то нечему было. От тех нескольких глиняных кибиток, которые когда-то были разбросаны по берегу реки, не осталось и следа. Жилые кварталы, широкие асфальтированные улицы, обрамленные зелеными насаждениями и по вечерам залитые электрическим светом, красивые дома с телевизионными антеннами на крышах, корпуса промышленных предприятий, школы, больницы, кинотеатр и клуб — словом, все, что характерно для современного города, украсило сегодня берег Амударьи, и надо всем этим городским великолепием возвышается подобно капитанскому мостику залитое огнями здание ГРЭС.

Урунгали смотрит на ГРЭС и думает, что же было самое главное в прожитой жизни, посеребрившей сединой его волосы и так неузнаваемо изменившей облик того молодого чабана, каким он впервые ступил на шумную, громыхающую, сверкающую огнями электросварки строительную площадку будущей электростанции. Может быть, тот самый первый день, когда он держал в руках направление, или день, когда ему сказали, что отныне он, Урунгали Кенебаев, будет возглавлять комсомольско-молодежную бригаду и потому отвечать за трудовые успехи и неудачи не только свои собственные, а и полутора десятков людей, среди которых немало таких же сельских парней и девушек, каким когда-то был он. Нет, Урунгали не отказывался от бригадирства и не боялся ответственности. Он уже был достаточно опытным рабочим, более того, поступил заочно учиться в строительный техникум. Товарищи по работе уважали его, начальство ценило и доверяло. Так и сказал ему тогда секретарь партийной организации:

— Ну вот, Урунгали, ты молодой коммунист, опытный и грамотный рабочий, стройка вырастила тебя, теперь наступила пора долги выплачивать.

Не понял сначала Урунгали, какие еще такие долги, куда это клонит секретарь, вскинул удивленно брови, а тот похлопал по плечу и улыбнулся:

— Да, да, и немалые долги. Теперь ты должен помочь растить местные рабочие кадры. Вот ты брата своего Бахтыгали на стройку работать устроил. Это хорошо. Второй брат тоже, говоришь, после школы придет сюда же? Ведь их учить надо. А кто будет, как не все мы, и ты в том числе.

Понял Урунгали, какой долг. И дал слово особенно внимательно относиться к обучению молодежи рабочим профессиям, и это слово он, заслуженный строитель Узбекской ССР, сдержал с честью. Пройдет еще несколько лет — и Урунгали Кенебаев будет с гордостью смотреть, как трудятся на строительстве Тахиаташского гидроузла его бывшие ученики, начинавшие путь к рабочей профессии в его бригаде.

Смотрит прохладным майским вечером Урунгали Кенебаев на Тахиаташскую ГРЭС, слушает доносящийся издали равномерный гул ее генераторов и вспоминает тот торжественный и праздничный день, 8 сентября 1961 года, когда был поставлен на предпусковую обкатку ее первый генератор. Все ждали этого мгновения с волнением. Еще бы! Сегодня будет поставлена первая оценка их многолетнему труду, всех их — бетонщиков, арматурщиков, сварщиков, монтажников, каменщиков и экскаваторщиков, крановщиц и бульдозеристов, всех тех, кто пришел сюда из каракалпакских степей и пустынь на берега великой дарительницы жизни Амударьи, научился рабочему делу у посланцев Урала и Сибири, Москвы и Ленинграда, Киева и Одессы и воздвиг энергетический гигант.

Все, кто свободен на стройке и кому только было можно отлучиться с рабочего места на эти несколько минут, собрались возле здания первого блока. Урунгали с женой своей Сагынай, с братом Бахтыгали, который тоже к этому времени уже немало поработал на стройке, стоял и смотрел на турбогенератор, укрытый под обтекаемыми формами металлических кожухов, отливавших разноцветной эмалью. Каждому кожуху свой цвет — тоже промышленная эстетика. Возле турбины главный инженер, монтажник, пусковики еще и еще раз дотошно что-то проверяют, переговариваются. Кто-то в толпе даже протянул недовольно, дескать, чего так долго тянут, давным-давно все проверено и перепроверено. Но Урунгали в душе не торопил мгновенья, знал: турбина — дело не шуточное, ошибиться тут никак нельзя.

Наконец возле турбины остались только пусковики. Дан знак — и машинный зал заполнился равномерным рокочущим гулом, пол под ногами слегка подрагивал. Несколько мгновений в зале стояла полная тишина, словно все, сговорившись, хотели услышать, как турбина раскрутится во всю свою машинную мощь, и вдруг, словно водопад, по залу прокатилось многоголосое торжествующее «ур-р-ра-а!». Кричали Урунгали, его брат, кричала и подпрыгивала от радости жена его Сагынай, кричали все вокруг и подбрасывали кверху шапки, фуражки, тюбетейки и платки, каски монтажников, взлетали и каракулевые шапки гостей, приехавших на празднование пуска. Заглянул Урунгали в смеющиеся глаза Сагынай, пожал руку повыше локтя, слегка притянул к себе, улыбнулся, дескать, вот оно, любимая, еще одно наше детище. Так и стояли они, слушая рокот турбоагрегата, словно это их одно большое сердце бьется ритмично и взволнованно, а не стальная машина крутится с бешеной скоростью.

А потом опять была будничная повседневная работа со своими трудностями, заботами, радостями и неурядицами, волнениями не за себя одного, а за всю бригаду.

Стройка все время убыстряла темпы, нужно было перекрывать планы, опережать графики и готовить рабочую смену — и все это успевал делать Урунгали Кенебаев, знатный бригадир, награжденный за строительство Тахиаташской ГРЭС орденом Трудового Красного Знамени и медалью «За трудовую доблесть». Его бригада работала на укладке бетона, и на монтаже, и на строительстве здания, словом, всегда была там, где нужнее, потому что под руководством опытного бригадира члены бригады овладевали несколькими смежными профессиями и всегда выполняли свою работу «на отлично».

В седьмой пятилетке было завершено строительство и сданы в эксплуатацию первая и вторая очереди — четыре турбоагрегата мощностью более 48 тысяч киловатт, в восьмой пятилетке дали ток два мощных турбоагрегата по 100 тысяч киловатт каждый, в девятой пятилетке сдан в эксплуатацию еще один турбоагрегат мощностью 110 тысяч киловатт — таковы шаги этой грандиозной стройки. Общая мощность станции к тому времени достигла 362 тысячи киловатт. Но Урунгали Кенебаев к этому времени работал уже на другой стройке — на строительстве Тахиаташского гидроузла.

За истекшие годы он не просто набрался опыта и добивался высоких показателей, но возмужал духовно, глаза его наполнились светом житейской мудрости, и кругозор его стал намного шире. Теперь он мыслил не только масштабами Тахиаташской стройки, а жизнь свою и своих товарищей по труду равнял на завтрашний день всей Каракалпакской Автономной Республики. Теперь он понимал и видел многое: Тахиаташская ГРЭС — это лишь одна из ступеней на лестнице наших свершений и планов, которая ведет к всеобщему счастью и процветанию. Он понимал: решение одной большой задачи вызывает к жизни необходимость решать десятки новых, еще более грандиозных и величественных задач. Электроэнергия Тахиаташа теперь давала автономной республике возможность приступить к широкому ирригационному строительству, к обводнению и орошению десятков тысяч гектаров земель древнего орошения, а также обширных степных просторов, лежащих по обеим сторонам Амударьи. Теперь, через много лет, он улыбался при воспоминании о мечте колхозного чабана Урунгали качать воду из колодцев не руками, а электричеством. Да, не тот был размах у мечтателя-чабана. Теперь Урунгали думал о том, что не только сотни колодцев, разбросанных по степи, будут оснащены электрическими насосами — это не такая уж сложная по новым временам задача, а целые реки будут волею человека направлены в степи, ранее лежавшие на карте земли бесплодными желтыми пятнами. Урунгали верил теперь в собственные силы и силы тысяч знакомых и незнакомых, но близких ему по духу людей, способных переделывать природу по собственной воле.

Когда на берегах Амударьи началось сооружение Тахиаташского гидроузла, Урунгали со своей бригадой был переведен на эту крупнейшую стройку, которая по замыслу проектировщиков и строителей должна обуздать переменчивую и своенравную Амударью и направить ее воды по оросительным каналам на рисовые и хлопковые поля целинных совхозов. Стройка велась ускоренными темпами: полям нужна была вода. Многие строители Тахиаташской ГРЭС перешли на сооружение гидроузла. Но еще больше пришло людей из каракалпакских аулов, чтобы стать строителями этой удивительной стройки нашего времени. Пришел работать на строительство после окончания Ташкентского транспортного института и Дуйсенгали Кенебаев. Вслед за старшими братьями пришел после службы в армии в 1977 году и самый младший — Есентугел — он стал трактористом на стройке на участке механизированных работ.

С Урунгали Кенебаевым мы познакомились во время осмотра Тахиаташского гидроузла и попросили его рассказать нам о своей жизни. Она интересовала нас прежде всего потому, что в ней, как в зеркале, отразились пути формирования и роста каракалпакского рабочего класса. Подобно Урунгали из среды простых чабанов и землепашцев вышли и выросли, стали квалифицированными передовыми рабочими сотни и тысячи сегодняшних строителей, железнодорожников, монтажников, строителей железных и автомобильных дорог, городов и электростанций, каналов и плотин, промышленных предприятий и газопроводов, бурильщиков газовых скважин на Устюрте и горнорабочих Султануиздага.

Урунгали Кенебаев, худощавый, немного ссутулившийся, но подвижный, смущенный вниманием к себе, был не очень словоохотлив сначала, но постепенно разговорился.

— Ну что вам рассказать о своей жизни? Что в ней особенного? Жил как все… — Он вдруг оживился: — А впрочем, вот она, моя жизнь, у всех на виду, — он повел рукой, словно хотел охватить и Тахиаташскую ГРЭС, и новый город, раскинувшийся на берегах Амударьи, плотину гидроузла и каналы, по которым текла вода, земли, отвоеванные у пустыни. — Вся моя жизнь в бетоне, в сваренных металлических балках, в гуле турбин амударьинской воды. И моя и всех нас.

Потом стал говорить о своей бригаде, о сварщике Мубареке Сафине, с которым работает на стройке с 1956 года, о слесаре Борисе Добрынине, о Джумадурды Ишчанове, который пришел на стройку после окончания ГПТУ в 1967 году, о Борисе Кузунбаеве, совсем недавно окончившем училище и сейчас работающем по третьему разряду. Тепло, со знанием дела говорил о людях Урунгали Кенебаев — бригадир, коммунист, член бюро Ходжейлийского райкома партии. Мы слушали его и думали о том, как стремительно растут величественные стройки нашего времени, но еще быстрее растут и мужают на них люди.

Кенебаев повел нас по плотине, показывая и рассказывая, где и как сваривали они металл, какие были трудности и радости, и чувствовалось, что даже, казалось бы, самая последняя мелочь, сделанная его руками, ему дорога, как дорого каждое мгновение прожитой жизни. Он любит ее, жизнь, созидательную, трудовую, неудержимо рвущуюся вперед, к новым свершениям.

И нам было приятно узнать, уже будучи в Ташкенте, что Урунгали Кенебаев оказался в числе тех активных участников строительства Тахиаташского гидроузла, кто был удостоен премии Совета Министров СССР 1978 года.