Подарочек от босса

Глава 8

Что я наделала? Дура. Полная дура. Марина, ты идиотка.

Я стою в тамбуре проводницы, держу в руках аккуратно сложенное постельное бельё, и ругаю себя так, что сама бы себе по губам дала. Секс в поезде. С незнакомым мужчиной. Это что вообще было? Чем я думала? Головой? Нет, голова у меня очевидно уехала раньше поезда.

Стоп. Ты разве не этого хотела, когда собиралась в санаторий?

Но теперь — стыд, стыд и ещё раз стыд. Такой, что хочется выйти на станции раньше и спрятаться под платформу.

Я вижу в проходе Илью. Он выглянул — ищет меня взглядом. И этот его взгляд… не понимаю. То ли волнуется, то ли что-то хочет сказать. А я будто к полу приросла, ноги как свинцовые гири. Собираю волю и иду к купе. Он не отходит, пропускает меня внутрь, закрывает дверь.

В купе уже всё убрано. Матрасы закинуты наверх, его небольшая сумка аккуратно стоит на нижней полке. Он сам переоделся — тёмная рубашка, брюки, пиджак. Он выглядит… слишком хорошо для моего состояния «я хочу провалиться под землю».

Он открыл окно настежь — правильно, после нас тут кто-то ещё будет ехать. И запах нашей страсти… ну да, пусть уходит вместе с моим остатком самообладания.

Меня пробирает лёгкий озноб — то ли от свежего воздуха, то ли от того, что эмоции во мне кипят как чайник. И в этот момент он снимает свой пиджак и набрасывает мне на плечи. Чуть-чуть сжимает пальцами — будто заранее знает, что я хочу отказаться.

— Спасибо, — выдыхаю я и сажусь на полку.

До Иваново минут десять. Не стоять же, как наказанная школьница.

Я смотрю в окно, а в отражении вижу его. Он смотрит на меня. Садится напротив. И продолжает смотреть. А я не могу повернуться к нему лицом — будто глаза с ним встретятся, и всё, я рассыплюсь в пыль.

— Марина, нам надо поговорить, — очень осторожно начинает он.

И в том, как он держит руки, как чуть подаётся вперёд, — всё говорит о том, что он нормальный, адекватный мужчина. А мне от этого только хуже. Стыд накрывает новой волной — щеки вспыхивают так, что их можно использовать как отопление.

— Марина, мы взрослые люди. То, что произошло, — нормально. Когда двое хотят друг друга, это естественно.

И тут меня накрывает злость. Ну почему он такой хороший? Ну почему он не скажет: «ну, было — и ладно, счастливо оставаться»? Нет же — говорит правильно, мягко. Понимающе. И мне от этого хочется рыдать.

— Я не хочу это обсуждать, — выдавливаю я. Голос жалобный. Противный. Даже сама бы себя за него придушила. — Пожалуйста. Давай не будем.

— Марина, — он смотрит прямо, спокойнее, чем я заслуживаю, — это нормально хотеть близости с мужчиной, который тебе понравился.

Господи, он разговаривает со мной так, будто мне семнадцать, а не тридцать четыре.

— Забудь, Илья. Просто забудь. И точка.

Он медлит секунду.

— Я не хочу ничего забывать. Ты мне нравишься. Очень. И, поверь, я не из тех, кто легко бросается в постель, когда увидел красивую девушку. Ты… особенная. Я понял это сразу. Марина, дай мне свой номер.

У меня всё зависает. В голове пустой белый экран, как будто память форматируют.

— Нет, Илья. Ты прав — мы взрослые. И должны вести себя как взрослые. Никакого продолжения быть не может. Точка.

Поезд начинает тормозить.

Я поднимаюсь, аккуратно, чтобы не рухнуть, как вечером. Он встаёт вслед. Протягиваю ему пиджак.

— Спасибо.

И сразу чувствую, как холодно без него. Без пиджака. И… без него.

Он смотрит на меня — как побитая собака. И я вдруг ловлю себя на мысли:

«Марина, может… может, всё-таки…»

Но проводница в коридое сообщает:

— Прибыли.

И всё рушится. Я хватаюсь за сумку, но не успеваю — Илья подбирает её быстрее. Молча.

Провёл меня до выхода. Поймал такси. Поставил сумку в багажник. Открыл дверь. Что-то сунул водителю. И всё это — молча.

У меня ком в горле. Я хочу… чего я хочу? Остаться? Побежать обратно? Провалиться сквозь землю?

Такси трогается. Я поворачиваюсь — и вижу его.

Стоит, руки в карманах, рядом его саквояж. Брови сведены. Смотрит прямо на меня. Не отводит взгляд.

И мне кажется, что сердце сжалось — и больше не хочет разжиматься.

Что со мной происходит?..

Я опускаю голову на спинку сиденья, и в груди что-то тянет, натягивается так болезненно, будто кто-то дергает за тонкую жилку, которую я даже не подозревала в себе. Город проплывает мимо — фонари, редкие машины, пустые перекрёстки… всё какое-то размазанное, невыразительное, будто я смотрю на него через мокрое стекло.

Хотя стекло сухое. Это внутри всё мокро.

Я закрываю глаза. Зря. Потому что сразу вижу его — Илью, стоящего на пустой платформе с этим своим саквояжем, как с чемоданом надежд, которые я только что пнула ногой. Он стоял так… ровно, спокойно, но глаза… Он смотрел так, будто надеялся — до последней секунды — что я передумаю.

— Всё нормально? — спрашивает таксист, бросив взгляд в зеркало.

— Да, — отвечаю. И голос у меня… ровный. Абсолютно. Никаких эмоций. Такой голос бывает у людей, которые идут сдавать кровь после бессонной ночи: чуть вежливый, чуть пустой.

Мне хочется рассмеяться. Илья говорил, что мы взрослые люди. А я — где? Где моя взрослость? В какой момент она решила спрыгнуть где-то между третьей и четвёртой станцией?

«Ты мне нравишься». Он сказал это так тихо, будто доверял мне что-то важное.

А я… Я испугалась.

Вот и всё объяснение.

Дома легче не становится. Я едва захлопываю дверь — и будто вся тяжесть, падает прямо мне на плечи. Даже дышать трудно.

Я сразу иду в душ. Не чтобы смыть пот — чтобы смыть мысли. Густо выдавливаю в ладонь свой любимый гель, ароматный, дорогой, густой — и начинаю растирать его по коже так яростно, будто хочу стереть с себя весь этот хаос. Пена быстро слетает, стекает по ногам густыми белыми дорожками. Я тру и тру. Кожа уже красная, пульсирует, но остановиться я не могу.

И тут понимаю — я плачу. Тихо, почти беззвучно, как будто внутри что-то прорвалось.

Отчего плачу? Сама не знаю. От злости на себя? От стыда? От страха? Или от того, что… мне так хорошо было? Настолько хорошо, что теперь внутри пустота звенит?

Я мою волосы раза три. Это абсурд, я знаю, но упрямо продолжаю — как будто смою им голову, мысли, воспоминания о его руках, о его взгляде… Но ничего не смывается. Тело всё помнит. Каждый сантиметр.

Вытираюсь и стою перед зеркалом — в халате, с полотенцем на голове. Смотрю в своё отражение. Готовлюсь увидеть там грязь, стыд, разочарование.

Но вместо этого… вижу женщину. Какую-то новую. Как будто изнутри кто-то включил свет. И я не могу понять — что это? Что за сияние? Из-за чего оно?

Развязываю пояс халата. Открываю себя до пояса. Замираю. Провожу пальцами по шее, по ключицам, ниже — к груди, к животу… И в груди поднимается странное чувство — не похоть, нет. Восхищение. Я собой восхищаюсь. Я нравлюсь себе.

Господи, когда это было в последний раз?

Я смотрю в зеркало и ловлю себя на мысли: да, у меня не модельная внешность. Но я теплая. Живая. Настоящая. И умелые руки мужчины могут разбудить во мне такие реакции, о которых я и не подозревала.

И вдруг мне становится… хорошо. Тихо так, по-женски. Как будто я не упала — а проснулась.

Назовёте меня падшей? Легкомысленной? Раньше я бы, может, так и подумала. Но сейчас — нет.

Пусть первый бросит в меня камень тот, кто никогда не нарушал правил. И кто эти правила вообще придумал?

Я просто открыла себя с ним. И прочувствовала. И это было красиво.

Я начинаю разбирать сумку. Кидаю вещи в стиралку. Десять дней санатория — всё перестирать надо. Беру в руки трусики. Те самые. И в нос сразу бьёт запах страсти — резкий, плотный, горьковатый. От его спермы.

Я кладу их в стиралку, но рука — сама — вытаскивает их обратно. Сижу на полу ванной, на холодной плитке, и держу их в руках. Смотрю на них, как будто эти кружевные тряпочки могут мне что-то объяснить. И вдыхаю… и вспоминаю, как он смотрел на меня в них.

Олька, спасибо, что заставила меня их купить!

И тут меня пробивает мысль, как электричеством: почему он кончал в меня? Не неопытный подросток. Не идиот. Адекватный, взрослый, очень собранный мужчина.

Он знает, чем это заканчивается. Он понимает последствия. И всё равно…

Сердце сжалось.

Значит… он не боится. Значит… он уверен.

Нет.

Единственное логичное объяснение стреляет прямо в голову: он не может иметь детей. По болезни. По диагнозу. По прошлому. По чему угодно.

И поэтому не боялся. Поэтому позволял себе. Поэтому…

Я резко вздыхаю. Вот от этой мысли — реально хочется плакать. Жалко... До боли жалко… Я уже представила какая замечательная от него получится девочка.

Я всё-таки бросаю трусики в стиралку, но запускать не решаюсь — соседи спят, всего пять утра.

Иду на кухню и ставлю чайник. Кофе крепкий. Может, встряхнёт. Но нет. Кофе не помогает.

Кофе остывает быстрее, чем я успеваю сделать хотя бы пару глотков. Я сижу на кухне, в тусклом свете лампы, обняв ладонями кружку, как будто тепло от неё может выжечь из меня всю путаницу. Но оно не выжигает. Оно только подчёркивает её.

Город за окном ещё спит, редкие машины проезжают, и каждый их звук напоминает стук вагонных колёс. И в каждом стуке — чуть слышный отклик того момента, от которого я убежала. Не от поезда. Не от Ильи. От себя.

Моя жизнь слишком давно шла по прямой. Без поворотов. Без встрясок. Без мужчин, которые смотрят так, что подкашиваются колени.

Может быть, я просто испугалась того, что могла бы захотеть большего, чем «было и прошло». А большего — хотеть страшно.

Я смотрю на часы.

05:17.

Я делаю последний глоток холодного кофе, встаю и беру себя за плечи — буквально, физически. Надо собраться. Собраться, выровнять дыхание, убедить себя, что всё было просто вспышкой, просто химией…

Остаётся одно — встречать утро.