Пограничник. Том 14: На заставе "Рубиновая"

Глава 10

Воздух в аудитории был спёртым и холодным, как в склепе. Пахло старым лакированным деревом парт, меловой пылью и сигаретным дымом. Солнечный свет из больших окон падал на пол косыми, пыльными лучами, не дотягиваясь до нас, до этого островка с двумя стульями и учительским столом.

Орлов сидел за столом, откинувшись на спинку стула. Его пальцы медленно, с едва уловимым стуком, щёлкали по крышке его кожаной папки. Лицо его было маской спокойного, почти скучающего превосходства. Он смотрел на меня так, как смотрят на лабораторный образец: с холодным, профессиональным интересом, лишённым всякой человечности.

— Ну так изволь, — Орлов жестом пригласил меня раскрыть его безымянную папку и ознакомиться с содержимым.

Я совершенно спокойно взял её со стола, придвинул к себе. Папка оказалась достаточно худенькой, и всё же содержала в себе что-то такое, на что Орлов делал серьёзную ставку. Я видел это в его глазах, в его едва угадывавшейся на лице гаденькой улыбке. В его вальяжной, но в то же время властной позе, с которой он махнул мне рукой, указывая на папку.

Я поддел плотную серую обложку папки пальцем.

— Знаешь, Александр, — внезапно начал Орлов, глядя не на меня, а на свою сигарету, истлевшую до половины, — система устроена сложно, но предсказуемо. Она как огромная, медлительная машина. Перемалывает факты, впечатывает их в бумагу, а потом живёт по этим бумагам. Она не видит человека. Она видит досье.

Я не ответил. Вместо этого открыл папку.

Орлов медленным, вальяжным движением подался вперёд. Указал на первый лист. Это был короткий рапорт, отпечатанный на пишущей машинке, с печатью и синим штампом «СЕКРЕТНО». Бланк казался подлинным, но ФИО и должность офицера, составившего его, тщательно заретушировали.

— Вот, например, взгляд системы на историю с заставой «Шамабад», — проговорил Орлов самодовольно. — Как тебе формулировка «самоуправство и неповиновение»? Сухо, безэмоционально. Для машины ты не герой, отбивший атаку знаменитых в узких кругах «Призраков Пянджа». Ты — сбой. Вирус, который нарушил предписанный алгоритм. И этот сбой записан. Навсегда.

Я молчал, глядя на знакомые строки. Пробежался взглядом по тексту. Справка содержала в себе информацию о мятеже на Шамабаде. О том самом дне, когда я и остальные парни, понимая, что новенькие подосланные ГРУ офицерчики намеренно ослабляли боеспособность нашей заставы, чтобы сделать из Шамабада приманку для пакистанских спецов.

— Не переживай, я дам тебе ознакомиться с документами тщательнее, — проговорил Орлов, откладывая рапорт и указывая мне на следующий материал.

Это была фотография. Мой брат Саша, смеющийся, в тельняшке и берете, обнимает за плечи какого-то крепкого парня в такой же форме. Рядом — выписка из уголовного дела. Я бегло пробежал ее глазами. Дело оказалось заведено на некоего Дмитрия Сергеевича Парферьева, совершившего в подростковом возрасте разбойное нападение, попавшего в колонию для несовершеннолетних и вышедшего по УДО.

— Брат у тебя хороший, — тихо сказал Орлов. — Настоящий десантник. А кто это с ним рядом?

Орлов указал на второго, крепкого парня.

— Ты уже догадался, да? А это, Саша, гражданин Парферьев, бывший уголовник, проходящий сейчас военную службу в Афганистане. Рядовой. Служит старшим стрелком в отделении твоего брата. А ещё — очень близко дружит с Павлом.

Я снова не сказал ни слова. Лишь внимательно рассматривал чёрно-белую фотографию. На ней и Саша и его друг весело улыбались, показывая объективу автоматы.

— Жаль, — продолжил Орлов, — если из-за… неразборчивости в знакомствах карьера твоего братика пойдёт под откос. А система любит задавать вопросы. Особенно если навести её на определённые мысли.

Потом Орлов отложил и этот материал, вместе с прикреплённой к нему железной скрепкой фотографией. Показал третий.

Это был бланк военно-врачебной комиссии. Бланк на мое имя, содержащий нечто, что обозвали «дополнительным заключением специалиста-психиатра».

— А здесь, — пояснил Орлов, — результаты твоей медкомиссии перед переводом в мангруппу. Вот, глянь сюда. Тут особенно интересно.

Внизу, под штампом «годен», аккуратным, совершенно не свойственным врачу почерком было вписано: «При обследовании выявлены признаки посттравматических стрессовых реакций, выражающихся в повышенной настороженности и подозрительности, а также склонности к трактовке событий в конфликтном ключе. Явно снижены общая эмоциональность и эмпатия. Указанные выше обстоятельства в условиях мирной службы могут привести к неадекватным поведенческим реакциям. Рекомендовано динамическое наблюдение».

Орлов вздохнул, будто сожалея.

— Видишь, как всё складывается? Мятежник. В семье потенциально проблемные родственники. И к тому же — человек с психологическими сложностями. Для любого командира, который получит тебя после выпуска, это не солдат. Это головная боль, граничащая с настоящим риском.

Он сделал паузу, давая мне впитать информацию. Потом, с театральной медлительностью отложил заключение, и передо мной предстал другой, последний лист. Чистый, свежий бланк, заполненный машинописным текстом. Подпись внизу была размашистой, и стояла рядом с фамилией и инициалами: Новикова Л. И.

— А это уже не прошлое, — голос Орлова стал тише, но в нём появились злорадные, а вместе с тем и звучащие, как сталь, нотки. — Это настоящее. Рапорт о твоих недавних подвигах. Подробно, со ссылками на свидетелей. Ты, используя служебное положение, принудил офицера к поездке по частному адресу. Там ты спровоцировал и жестоко избил гражданина, причинив ему тяжкий вред. Сотрясение мозга, рассечение скальпа. Это уже не «конфликтность интерпретации», Александр. Это статья. Умышленное причинение тяжкого вреда здоровью. По этому рапорту тебя можно посадить хоть завтра.

Он откинулся, сложив руки на животе. Его маска спокойствия треснула, обнажив холодный, голый триумф. Он был на вершине. Он держал в руках мою, как он думал, жизнь, разобранную на эти четыре листа, и был уверен, что сейчас я сломаюсь. Но я видел — жизнь эта явно подретуширована, подтасована так, чтобы общая картина казалась выгодной для Орлова. Так, чтобы оставить мне лишь один выбор — принять его условия.

— Теперь посмотри на это глазами системы, — продолжил он, и в его тоне появились оттенки почти что отеческого наставничества. — Что она видит? Видит проблему, которая уже переросла в угрозу. И у системы есть два пути. Первый — изолировать угрозу. Предать суду. Сгноить в дисбате. Второй… — он сделал паузу, — найти угрозе применение. В специальных условиях. На особых условиях.

Орлов жестом хозяина провёл рукой над папкой.

— Всему этому я ещё не давал хода. Более того — всё это можно архивировать. Превратить из приговора в… служебную необходимость. Мятеж на Шамабаде? Оперативная импровизация. Брат? Ошибка данных. Психиатр? Перестраховка. Рапорт? Взаимопонимание, достигнутое в интересах дела. Ты перестаёшь быть проблемой. Ты становишься инструментом. Ценным. А ещё — защищённым. Это наш последний разговор. И я даю тебе сделать последний выбор. Ты либо садишься в мой поезд, либо гибнешь под колёсами этой неутомимой и беспристрастной бумажной машины. Решай.

Тишина повисла густая, как смола. Орлов не шевелился, лишь его глаза, сузившиеся до щёлочек, жадно пытались уловить малейшую дрожь на моём лице, малейший признак паники. И не смогли этого. Орлов как-то странно, как-то нервно пошевелился. Прочистил горло. Его взгляд из внимательного сделался настороженным, как у охотника, почувствовавшего, что охота пошла не по плану.

Я чувствовал, как кровь стучит в висках ровным, тяжёлым боем. Страха не было. Не было беспокойства. Лишь холодная злость на столь далеко зашедшего капитана задавленно клокотала в груди.

Я медленно, чтобы не спугнуть это напряжённое ожидание, провёл ладонью по волосам. Потом опустил руку и посмотрел не на Орлова, а на рапорт Новиковой.

— Крепкая конструкция, товарищ капитан, — сказал я тихо, и мой голос, к явному удивлению Орлова, звучал спокойно, почти задумчиво. — Действительно. Всё логично. Всё по бумагам. Но… — я поднял на него взгляд, — есть один изъян. Фундаментальный.

Орлов чуть приподнял бровь. Едва заметно напрягся, чтобы вернуть себе уверенный вид. В глазах капитана мелькнуло лёгкое, любопытное раздражение. Они говорили мне: «Какие ещё могут быть изъяны?»

— Вся эта красивая башня, — я указал пальцем на все листы разом, — держится на одном-единственном фундаменте. На этом рапорте. Без него у вас просто пачка бумаги о трудном солдате. С ним — рычаг. Но что, если этот фундамент… треснул?

Я увидел, как мелкая мышца дёрнулась у Орлова на щеке. Он не ответил, но его пальцы, лежавшие на столе, чуть сжались.

— Лейтенант Новикова, — продолжил я, глядя ему прямо в глаза, — умная девушка. И, как я успел заметить, очень дорожит своей милой шкуркой.

Под скулами Орлова заиграли желваки. Мне показалось, что я даже услышал, как капитан скрипнул зубами.

— Что вы сделали, чтобы заставить её это написать? — спросил я. — Уверен, что если она и не упиралась, то очень не хотела выдавать подобную информацию, так?

— Ты слишком хорошего мнения о Лиде, — хмыкнул Орлов, стараясь сохранять самообладание. — Чтобы раскрутить её на… хм… откровенный разговор, достаточно было всего лишь сравнить время. И, внезапно вышло, что, судя по её отчёту, в училище она привезла тебя к двадцати двум часам пятидесяти минутам. А в журнале дежурного указана другая цифра — час ночи.

Орлов заставил себя ухмыльнуться. В этот раз ухмылка капитана получилась не столь убедительной, как раньше.

— Но в одном ты прав, — продолжил он, — Лида очень, ну прямо-таки очень дорожит собственной карьерой. И потому разговорить её было не сложно.

— Значит, — я хмыкнул, — вы и её шантажировали?

— Ты сам впутал девчонку в свои мутные делишки, — Орлов нахмурился.

— Шантаж — как кортик, — вздохнул я. — У него нередко бывает два лезвия. И часто — одно из них направлено на того, кто это оружие и держит.

— Ты где это вычитал? — угрюмо и даже несколько раздражённо спросил Орлов, — или сам придумал?

— Написать рапорт по указке начальства — одно, — проигнорировал я орловскую колкость, — подписаться под этим в суде, когда всплывут детали… совсем другое. Например, детали о том, как её начальник организовал провокацию с хулиганами. Или о том, как она сама, по собственной воле, нарушила приказ, поехав со мной. Ну, на худой конец, о том, что Геннадий был не случайным прохожим, а домашним тираном, которого я не бил, а лишь обезвредил, защищая женщину.

Я сделал паузу. В аудитории было так тихо, что слышалось, как за окном скребётся ветка по стеклу.

— Вы уверены, капитан, — спросил я ещё тише, — что этот рапорт — единственный документ, который лейтенант Новикова составила по тому дню? Что у неё в столе, в полевой сумке, нет… черновика? Личных записок? Где всё изложено немного иначе? Не так, как нужно вам, а так, как было на самом деле? Вы уверены, что если эта папка, — я кивнул на стол, — пойдёт в ход, то где-нибудь, в Особом отделе округа или даже на столе у майора Хмельного, не найдётся её альтернативной версии? И тогда вопрос встанет уже не о моей жестокости. Вопрос встанет о методах работы капитана Орлова. О достоверности отчётов его подчинённых. И о том, кто из нас двиох является для системы большей проблемой.

— Может, и есть, — Орлов уже не пытался сдерживать собственных эмоций, он нахмурился и уставился на меня волком, — а может, и нету. Селихов… Скажи, ты действительно собираешься защищаться от меня какими-то гипотетическими листочками, которые могут существовать, а могут и нет?

— Могут существовать, — пожал я плечами, — а могут и нет. Но в конце концов — свидетели часто меняют свои показания, когда пахнет жареным. А если это дело попадёт в прокуратуру, припечёт не только мне. Припечёт и Новиковой. И вы, товарищ капитан, не хуже меня знаете, что защищаться она будет, как загнанный в угол зверь.

Орлов молчал. Только поджал губы.

— Вы уверены, что просчитали риски? — сказал я, указав взглядом на его папку. — Думаю, что нет. Вы вообще их не просчитывали. Если будет дело, будет и экспертиза, чтобы суд мог выявить допустимость доказательств. А что, если он найдёт в них подлог? Скажем, в вашей справке от психиатра? Или, может быть, в рапорте безымянного офицера с Шамабада? Что же в таком случае будет с вами?

— Да или нет, Селихов? — зло проговорил Орлов. — Да или нет?

— А что же будет, — невозмутимо продолжал я, глядя прямо в глаза Орлову, — когда объект, которого вы должны были разработать, вместо этого попадёт за решётку? Как это расценит ваше начальство? Как фиаско? Или как положительный исход?

Орлов, доставший в этот момент пачку сигарет, чтобы снова закурить, против воли дрогнул и смял её. Уставился на свою подрагивавшую в напряжении руку.

— Я склоняюсь к первому варианту, — пожал я плечами. — Ведь я вам нужен, капитан. И мы оба это знаем.

— Да или нет?.. — в холодном, нервном исступлении повторил Орлов.

— Ваша папка, этот компромат — всего лишь блеф, товарищ капитан. Опасный блеф, который и вам самим выйдет боком, — проговорил я. — Вы приплели сюда моего брата, а значит — рассчитывали надавить на меня через семью. Рассчитывали, что я потеряю самообладание, прямо как вы тогда, на конспиративной квартире. Но знаете что? У вас не вышло.

— Да или нет⁈ — крикнул Орлов, вскочив со стула и уперевшись кулаками в столешницу.

Его лицо вытянулось от злости, в округлившихся, полных настоящей ярости глазах загорелся холодный, неконтролируемый огонь.

— Нет, — без колебаний ответил я.

Тихая, густая, как кисель, и томительная пауза повисла в воздухе.

— Ты пожалеешь об этом, — покачал Орлов головой. Голос его прозвучал гораздо тише, но и злее. А ещё — оказался полным усталости и… Отчаяния?

— Если завтра утром меня поднимет не дневальный, а милиция, — не отступал я, — ну что ж. Пусть будет так.

Орлов тяжело опустился на место. Казалось, он сидел совершенно без движения, но что-то в нём изменилось. Изменилось лицо. Ярость ушла. Сменилась каменной неподвижностью мышц. Его глаза, широко раскрытые, невидящие, стали похожи на два куска мутного стекла. В них не было ни мысли, ни расчёта. Была только нарастающая, чудовищная пустота, которую с трудом сдерживали веки.

Он молчал. Секунду. Две. Десять.

— Ты… — начал он, и голос его был хриплым, чужим, словно прошёл сквозь горло, набитое пеплом.

Он не закончил. Так и завис на полуслове, словно зазбоившая вычислительная машина.

— Выйди, — прошипел он наконец. Голос был беззвучным, но в нём стояла такая концентрация чистой, немой ярости, что слова казались выжженными на воздухе.

Я поднялся. Сделал это плавно, без резких движений.

— Полагаю, — указал я на папку, — вам это больше не понадобится.

— Выйди, мля! — крикнул он, уставившись на меня дурным взглядом и напружинившись, словно загнанный зверь.

Я взял папку со стола, и казалось, Орлов этого просто не заметил. Потом взял под козырёк.

— Разрешите идти.

— Просто уйди, — Орлов расслабился. Даже не так, он обмяк, втянув голову в плечи и откинувшись на спинку стула. — Просто уйди, чтобы я тебя больше не видел. Ясно тебе?

— Так точно.

Я развернулся и пошёл к выходу.

Дверь закрылась за мной с мягким щелчком. В коридоре было светло и пусто. Я сделал несколько шагов, прислонился плечом к холодной стене, закрыл глаза. Выдохнул.

Он сдался. Но надолго ли? Этого я не знал. Если даже от меня отстанет Орлов, то найдутся другие, кто попытается взять меня под контроль.

Война не закончилась. Она шла везде — и там, за речкой, и тут, в тылу. И эта война была разной. Имела разный характер и разные цели. Но моя цель и там, и тут оставалась неизменной — остаться собой, остаться тем, кем я сейчас был — остаться пограничником, чья главная задача — не игра в шпионские игрушки, а защита рубежей Родины, а вместе с тем близких мне людей. И отступать я не собирался.

Если я знал, когда закончится та, другая война, что идёт за речкой, то предел этой, тыловой, был мне неведом. Сегодня она не закончилась. Просто перешла в другую фазу. Из открытого натиска в тихое, подспудное противостояние. Следующая атака придёт оттуда, откуда я её не жду. И будет она тоньше, лучше спланирована. А ещё — грязнее.

Но я буду готов и к этому.