Пограничник. Том 14: На заставе "Рубиновая"

Глава 17

Кузов гудел и скрипел, когда «Шишига» наезжала на очередную кочку. Где-то под днищем громко хрустел щебень. Колёса то и дело проваливались в колеи, вымытые весенней распутицей, и тогда всех нас подбрасывало на сиденьях-скамьях, сталкивая плечо о плечо.

Внутри затянутого брезентовым пологом кузова было душно. Снаружи сюда попадала пыль. Пахло соляркой, потом и горьковатым табачным дымом.

Я сидел, прислонившись к горячему борту, и лениво посматривал на молодых — первого года службы солдат, направленных сюда, в Афганистан, для дальнейшего прохождения срочной службы.

Двое молодых парней, сидевших рядом со мной, нервно переговаривались. Монотонно храпел здоровенный сержант-срочник, развалившись на лавке напротив меня.

Один боец курил сигарету за сигаретой, почти не мигающим взглядом уставившись на сопровождавший нас БТР, ехавший позади.

Всюду царила атмосфера армии. Атмосфера близкой войны, по сравнению с которой всё то, что происходило со мной в училище и на мирных, каких-то штатских улицах Алма-Аты, показалось далёким, полузабытым сном.

Рука сама потянулась к нагрудному карману кителя. Я расстегнул пуговицу, засунул два пальца и извлёк её.

Это была открытка. Уже не белая, а скорее серая, со сгибами, которые стали мягкими и жилистыми, как старые вены. Я развернул её, прикрыв ладонью от любопытных взглядов. На одной стороне — яркий рисунок: полная красных яблок ветвь на фоне гор, а рядом надпись: «Алма-Ата. Столица Казахской ССР».

Но меня интересовала обратная, покрытая красивым, аккуратным почерком отличницы сторона.

«Саш, ты только посмотри, какие яблочки! Совсем такие же, наверное, будут расти в садах в этом году. В тех самых, у которых мы гуляли вечером, когда ты вымазал мне нос мороженым. Помнишь? Я до сих пор платье отстирать не могу, там след остался. Зато смеялась я до слёз, и ты смеялся. А у тебя, оказывается, ямочка на щеке, когда ты смеёшься. Я и не замечала, ведь смеёшься ты очень редко. Я теперь буду специально тебя смешить, чтобы её увидеть. Не прячь, она милая. И вообще, не прячься. Возвращайся, обязательно. Целым. Иначе кто же будет ремонтировать мне новые туфли? Люблю. Твоя Наташка».

Я прочитал это в десятый, а может, в сотый раз. И каждый раз в груди происходило одно и то же: короткая, острая вспышка тепла, будто глотнул крепкого чаю. Спустя секунду она, эта вспышка, волной тепла прокатится по всему телу так, что заколет в кончиках пальцев. Приятно заколет.

Я вспомнил тот самый вечер. Не сады, а маленький сквер у театра. Она в новых босоножках на каблуке, который сломался о мостовую. Тогда я, используя перочинный нож и её же заколку, пытался приладить каблук на место. А она сидела на скамейке, поджав под себя ногу, смеялась. Не над ситуацией, а над моим излишне серьёзным и сосредоточенным лицом.

— Да брось ты это дело, Саша! — хохотала она тогда. — Выглядишь так, будто весь мир рухнет, если ты эту туфлю не починишь!

С туфлей, кстати, справиться я так и не смог. Потому просто взял и понёс Наташу на руках до ближайшей автобусной остановки.

«Ямочка… Чёрт побери, — подумал я, поглаживая открытку большим пальцем. — Я даже не знал, что у меня есть какая-то ямочка».

«Не прячься», — написала она. А я здесь, в гремящем кузове, прятал её записку от всех. От этой войны. От этой пыли. Прятал последний кусочек мира, который взял с собой на войну.

— Товарищ прапорщик, а… а мы скоро?

Я медленно перевёл взгляд на вопрошающего. Машинально сложил открытку в карман. Ко мне обращался один из тех парней, что сидели рядом. Лицо бледное, в подростковых прыщах, глаза выпученные. Он облизывал пересохшие губы. Я заметил, как подрагивают пальцы его рук.

Кажется, я посмотрел на солдата излишне сурово, потому что его глаза выпучились ещё больше.

— Скоро, — сказал я, застёгивая пуговицу. — Как фамилия?

— К-Караулов, товарищ прапорщик.

— Не трясись, Караулов. Это сначала бывает страшно. Потом привыкаешь.

Он кивнул, сглотнул, но его грязноватые пальцы продолжали мелко дрожать. Его товарищ, щуплый паренёк с очень белыми ресницами, смотрел куда-то в сторону, стараясь не встречаться со мной взглядом. Он сжимал и разжимал кулаки, и я видел, как белели его костяшки.

Сержант на противоположной скамье хрюкнул, почесал живот и открыл один глаз. Мутный, заплывший глаз бывалого солдата.

— Обживутся, — хрипло процедил он, не глядя ни на кого. — Через неделю уже как огурчики будут. Правильно вы, товарищ прапорщик, сказали. Потом… потом привыкаешь.

Внезапно двигатель взревел, машина резко накренилась, забираясь на подъём. Всех нас швырнуло к правому борту. Я упёрся ногами в металлическое днище, поймал на лету съехавшую с колен фуражку. Караулов ахнул и вцепился в борт так, что пальцы побелели.

— Держись, не падай, — спокойно сказал я ему, больше по инерции, чем из необходимости.

Мы выровнялись и понеслись дальше. Теперь сквозь незатянутый брезентом край были видны не просто холмы, а настоящие горы. Голые, коричнево-серые, усеянные тёмными пятнами камней, словно оспинами. Ни деревца, ни травинки. Только пыль да камень. И тишина. Такая гнетущая, что даже грохот мотора казался лишь жалкой попыткой её разорвать.

Я закрыл глаза, пытаясь вновь пробудить в памяти запах яблонь и её смех. Но вместо этого в ноздри упрямо лез запах застарелого мужского пота.

«Возвращайся целым», — прошептала Наташа где-то в самой глубине моей души.

«Шишига» со скрежетом затормозила.

Первым поднялся сержант, сон с которого будто бы как ветром сдуло.

— Прибыли на «Рубиновую»! — крикнул он. — Отделение, покинуть машину и строиться!

Солдаты тут же засуетились, повскакивали, горбясь, чтобы не задеть макушкой тент. Похватали вещмешки и баулы.

Я открыл глаза. Пора было вставать.

Первое, что ударило в глаза, когда я спрыгнул с подножки на пыльную землю, — это свет. Не солнечный, а какой-то белый, выжженный, беспощадный. Он бил в глаза, отражаясь от миллионов частиц рыжей пыли, висевшей в воздухе. И жара. Сухая, плотная, как шерстяное одеяло, наброшенное на плечи.

Я прищурился, давая глазам привыкнуть. Колонна, в составе которой мы прибыли, с рёвом тяжело сорвалась с места и поползла дальше, поднимая пыль на неширокой дороге.

Мы остались — я, пятеро молодых солдат и сержант-храпун, который уже орал на кого-то из застывших в шеренге парней.

Перед нами была застава.

Вполне себе привычного вида, которых я немало повидал за все годы службы.

Это было живое, несколько гротескное образование, как лишайник, вцепившееся в бок горы. Скальный выступ, на котором она ютилась, имел странный, розовато-ржавый оттенок — та самая «рубиновая» пыль, которая, по одной из версий, и дала ей название.

Но были и другие версии. Вторая застава четвёртой мотоманевровой группы «Хазар-Кала» располагалась на высоте Кол-и-Лал. Название это было древним, и, насколько я знал, дать точный его перевод давно уже никто не мог. По одной из версий, когда-то здесь, в этих местах находилось давно исчезнувшее горное озеро. То самое Кол-и-Лал. И в вольном переводе на русский язык оно носило название «Рубиновое озеро».

Оттого и заставу пограничники промеж себя называли «Рубиновой».

Как всегда, всё здесь было сооружено из того, что подвернулось под руку: мешки с песком, потемневшие от дождей и пороховых газов, горбыли и брёвна, ржавые листы железа.

Периметр, кроме невысокого, редкого заборчика, состряпанного где из рабицы, где из шифера, усилили колючей проволокой в несколько рядов. Тут и там вокруг заставы можно было заметить таблички, свидетельствовавшие о минном заграждении.

Дорогу к воротам — а воротами была просто раздвинутая спираль Бруно — пересекал шлагбаум.

Застава шумела и жила. Внутри кто-то громко стучал молотком. Кто-то на кого-то покрикивал. Вдали гудел генератор. Пахло раскалённым металлом, махоркой, пылью и чем-то ещё — сладковатым и гнилым, может, испортившейся тушёнкой.

Когда мы приблизились, из тени низкого блиндажа у ворот вышел офицер. Направился к нам в сопровождении дежурного по заставе. Офицер шёл неспешно, но как-то очень прямо, будто нёс на плечах невидимый груз и старался не согнуться под ним.

Как оказалось, это был старший лейтенант. Молодой, лет двадцати пяти, но лицо такое, будто ему все сорок. Кожа обветренная, потрескавшаяся у глаз. Глаза у него были очень светлыми, серо-голубыми и слишком уставшими. В них не было ни любопытства, ни неприязни — только тяжёлое, привычное внимание. Он остановился в двух шагах, кивнул сержанту, скользнул взглядом по неровному строю новобранцев и наконец упёр взгляд в меня.

— Прапорщик Селихов? — голос у него был негромкий, сипловатый, будто от постоянного напряжения голосовых связок.

— Так точно, товарищ старший лейтенант.

— Чеботарёв, Семён Евгеньевич. Начальник заставы. Ждали вас, — отрывисто проговорил он.

Потом он протянул мне руку. Рукопожатие было сухим, сильным, но коротким. Он не стал трясти руку, просто сжал и отпустил, будто отмечая факт. Его ладонь была шершавой, в царапинах.

— У Мухи служили? — спросил старлей. Он был чуть выше меня, а потому смотрел немного сверху вниз.

— Так точно.

— Слыхал я о вас, — сухо, почти безэмоционально сказал Чеботарёв.

— И что вы слыхали?

Чеботарёв несколько мгновений молчал. Потом поджал губы и ответил:

— Всякое слыхал. Но об этом позже. Сейчас с новенькими разберёмся, потом введём вас в курс дела. Проведу вас по точкам. И…

Он осекся, чуть помедлил, и в его усталых глазах мелькнула тень чего-то вроде… настороженности.

— В общем, — продолжил старлей, — сначала вам покажут, где расположиться. Здесь свои правила. Узнаете.

— Что значит «свои правила»? — нахмурился я.

Старлей, оценив мой суровый взгляд, нахмурился тоже.

— Позже. Всё позже, — потом он обернулся и крикнул: — Гриша!

Щуплый лейтенант, болтавший о чём-то с часовым заставы, обернулся. Он носил очки с толстыми линзами, которые делали его глаза неестественно большими. Китель на нём сидел идеально. Вопреки остальным бойцам, запылённым, немного расхлябанным, этот лейтенант был таким, будто только вчера приехал откуда-то из штаба.

Он приблизился, и я заметил, что на его груди алеет аккуратный значок члена ВЛКСМ. Он шёл быстро, суетливо, и на лице его застыла натянутая, слишком широкая улыбка.

— Здравия желаю, товарищ прапорщик! — голос его прозвучал громко и даже почти неуместно бодро на фоне общей атмосферы. Он выбросил руку для рукопожатия, и я почувствовал, что его ладонь влажная и холодная. — Коршунов, замполит! Очень рад! Слышал о вас от майора Хмельного! Надеюсь, с вашей помощью наведём тут порядок в головах и в нарядах! Настоящую советскую дисциплину!

Он говорил, не закрывая рта, и я видел, как его глаза за стеклами очков бегают: от меня к Чеботарёву, к солдатам, снова ко мне. Он нервно поправлял полевую сумку на боку, и пальцы его слегка подрагивали.

Чеботарёв во время всего этого разговора стоял молча, смотря куда-то вдаль, и его лицо было каменным. Казалось, он даже слегка отстранился от этого потока слов.

— Так точно, товарищ лейтенант, — сухо ответил я, высвобождая руку.

— Гриша, разберись с новенькими, — распорядился Чеботарёв. — Пусть располагаются.

— Есть!

Замполит зашагал к ждущим немного в сторонке бойцам и Храпуну. Те, видя, что офицер приближается, тут же встали смирно. Сержант принялся рапортовать замполиту о прибытии.

— Ну, пойдём. Чего здесь пылиться? — хрипловато проговорил Чеботарёв.

На КПП мы подождали, пока солдаты с шелестом отодвинут спираль. Прошли за периметр.

— Ну, распинаться тут не о чем, — говорил при этом Чеботарёв. — Вон там у нас оружейка. Вон там, под навесом, генераторная. Вон в той большой землянке склад. Там твое рабочее место будет. А жить будешь с нами. В офицерской.

Слова его звучали совершенно тускло, отстранённо. Так, будто старлею напрочь осточертела и эта застава, и эти шлявшиеся всюду солдаты, и даже осточертел я, хотя ещё только ступил за периметр.

— Да и свои обязанности ты, должно быть, знаешь, — старлей как-то нехотя зыркнул на меня.

— Знаю, товарищ старший лейтенант, — без всякого энтузиазма ответил я.

Признаться, положение дел мне не очень нравилось. Не нравилась отстранённость Чеботарёва. Не нравилась излишняя захламлённость внутри периметра. Не нравилось, что не все солдаты были заняты делом. Отовсюду, буквально из всех щелей лезли признаки того, что здесь, на «Рубиновой», хромает дисциплина. Или, по крайней мере, начинает прихрамывать.

— А как у вас тут, в общем и целом, обстоят дела? — спросил я. — Как с боевой обстановкой? Как с бытом? Много проблем?

Чеботарёв засопел.

— Да нормально всё, и с бытом и с обстановкой. Служим потихоньку, — несколько лениво ответил он. — Если будут какие-то вопросы, задавай их нашему замбою, Зайцеву.

— А почему не вам? — нахмурился я, но на этот раз старлей не обратил на это никакого внимания.

— О. А вот, кстати, и он, — равнодушно кивнул Чеботарёв на приближавшегося к нам лейтенанта.

Третий появился без всякого звука. Будто бы просто возник из тени от землянки, где была оружейка. Да так, будто просто прятался там всё время. Лейтенант приблизился. Я заметил, что его китель заляпан какими-то тёмными пятнами — то ли мазут, то ли глина. Лицо у него было узкое, скуластое, с прищуром. Он не улыбался.

— Вадим Зайцев, — отрывисто представился он кивком. — Замбой.

— Прапорщик Селихов, — столь же скупо ответил я. — Новый старшина заставы.

— Завтра с утра — на огневые, — без всяких экивоков перешёл к делу Зайцев. — Покажу сектора, минно-взрывные заграждения. Ещё — трофейное хозяйство. В общем, чтоб вы знали, что и откуда может прилететь. И чтобы сами не подорвались. — Он говорил чётко, без лишних слов, и его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по моим рукам, по выправке.

Признаюсь, Зайцев единственный из офицерского состава вызвал у меня определённую симпатию. Говорил он чётко, со знанием дела и сразу перешёл к сути. Создавалось впечатление, что лишь одного его в действительности волнует боевая эффективность и выживание заставы.

Чеботарёв, наконец, оторвался от созерцания гор.

— Пойдёмте, — сказал он мне и, не оглядываясь, пошёл вдоль капонира, в котором покоился замаскированный БТР-70.

Я кивнул Зайцеву и направился следом.

Чеботарёв вёл меня молча. Показал низкую, вросшую в землю землянку — медпункт, где сидел сержант-фельдшер. Другую побольше — столовая и клуб в одном флаконе, откуда пахло горелой кашей. Всюду царила та же убогая, выстраданная функциональность.

И тогда мы прошли мимо одного из ДЗОТов. В его тени, на ящиках из-под патронов, сидели трое. Они разбирали и чистили автоматы. Делали это молча, с сосредоточенной, почти рутинной точностью движений. На них была та же форма, но выглядела она иначе: самодельные, из зелёного брезента, и трофейные разгрузочные жилеты. На поясах — большие ножи в самодельных ножнах. Вместо уставных сапог бойцы носили кеды. Они не подняли голов при нашем приближении.

В центре сидел старший сержант. Коренастый, с толстой, как у быка, шеей, загорелой до цвета старой кожи.

Через левую бровь у него шёл сизоватый, вдавленный шрам. Когда мы немного приблизились, он, наконец, поднял глаза. Не на Чеботарёва, а прямо на меня. Его взгляд был плоским, как у горной змеи, оценивающим и совершенно лишённым какого-либо интереса. Вернее, он был лишён интереса до того самого момента, когда здоровяк понял — я не отвожу свой.

И тогда старший сержант нахмурился. Поджал обветренные губы. В его глазах скользнула холодная неприязнь.

И тем не менее я отметил, что никто из бойцов даже не поднялся при приближении офицера.

Мы прошли мимо. Отойдя на два десятка шагов, Чеботарёв сказал, не оборачиваясь, так тихо, чтобы, казалось, его не услышали не те уши:

— Старший сержант Горохов. Его стрелковое отделение — костяк заставы. Держатся особняком.

Я не ответил. Обернулся. Заметил, как детина Горохов буквально буравит меня своим цепким, острым змеиным взглядом.

Чеботарёв это заметил. Кашлянул, как бы привлекая к себе моё внимание. Потом помедлил, подбирая слова.

— Твой предшественник… не нашёл с ними общего языка. Потому и ты особо к ним не лезь. Пусть своё дело делают.

— Это какое же «своё дело»? — мрачно проговорил я, начиная понимать, что творится на заставе.

Старлей вдруг остановился, зыркнул в сторону ДЗОТа, словно проверяя, скрылись ли мы из виду Горохова и его ребят.

— Александр, — на выдохе сказал он, — что тебе сказали о нашем бывшем старшине?

— Вашу заставу сложно назвать образцово-показательной, товарищ старший лейтенант, — покачал я головой. — Даже со скидкой на сложные условия афгана.

Чеботарёв впервые с момента нашего знакомства проявил живую эмоцию: он удивлённо поднял брови.

— Расскажите конкретно, что творится у вас на заставе, — холодно проговорил я.

Чеботарёв вздохнул. Опустил глаза.

— Конкретно, говоришь?

— Так точно.

— Конкретно… — повторил он с какой-то горькой задумчивостью. Помолчав ещё пару секунд, он, наконец, решился: — Твой предшественник, прапорщик Сергей Пожидаев, две недели назад, перед самым отбытием в Союз, погиб вследствие несчастного случая. Вот она конкретика, Селихов.