Пограничник. Том 14: На заставе "Рубиновая"

Глава 20

Зайцев молчал. Он стоял, чуть склонив голову, подставляя ветру мокрую шею. Лейтенант смотрел вниз, на эти глинобитные коробки, протянувшиеся вдоль дороги.

— Головная боль, — наконец сказал он, почти бесстрастно, будто уже давно смирился и принял этот факт, — от которой никуда не денешься.

Я ждал, опустив бинокль. Посмотрел на замбоя.

— Формально — нейтральный, — продолжал Зайцев, не отрывая взгляда от кишлака. — Не стреляют по нам, мы не трогаем их. Только грош цена такому нейтралитету.

— Пакостят, — не спросил, а, догадавшись, констатировал я. — А может, и вовсе с душманьем якшаются.

— Первое — сто процентов. Второе… Второму доказательств нет.

Зайцев помолчал, достал из кармана смятую пачку «Беломора», долго пытался прикурить на ветру. Пламя бензиновой, резко пахнущей горючим зажигалки рвалось, гасло. Он выругался почти беззвучно, сунул сигарету обратно.

— Старейшина там — Мухаммед-Рахим, — продолжил Зайцев всё так же бесстрастно. — Берет медикаменты. Иногда — сахар, соль. Взамен дает информацию. Мелкую. Какую-то шелуху: «видели двух всадников», «слышали выстрелы далеко». Ничего конкретного. Такого, за что можно зацепиться.

— И ни разу ничего существенного? — спросил я.

Зайцев обратил ко мне свое скуластое, обветренное лицо. Глаза его оставались прищуренными, то ли по привычке, то ли от ветра.

— На существенное сами натыкаемся. Но обычно, когда уже поздно предотвратить, — сказал он. — А старейшина… Старейшина своими россказнями, такое чувство, что только отвлекает. Как будто говорит: «Не туда смотри».

— А Чеботарев все это хавает.

— Хавает, — покивал замбой. — Знает, что липа это всё. Но отчеты строчит, типа всё хорошо. Поступила информация — проверили. Ничего не нашли. Все под контролем. Как всегда.

Он вздохнул, рассматривая импортную, явно трофейную зажигалку «Зиппо». Потом добавил:

— А наши наряды, когда дорогу патрулируют, на подходах к кишлаку натыкаются то на «забытые» пастушьи капканы, то на проволочные заграждения, которых вчера не было. Мелкие пакости. Мало, чтобы предъявить местным что-то серьезное, но и жить мешают.

Он снова посмотрел на кишлак, и его челюсть напряглась.

— А еще есть ущелье. Прямо за последними дувалами. Местные называют его «Гару-Дара» — Кривое ущелье. Говорят, там со времен царя-батюшки минные поля. Просят не ходить. Горохов как-то, два месяца назад, ходил. Пошел с двумя своими.

— И что?

— И ничего. Мин не нашел. Но на обратном пути по ним открыли огонь. С верхних скал. Короткая очередь, неточно. Будто предупредили. Горохов отстрелялся, отошёл. Потерь не было. Но Чеботарев после этого наложил резолюцию: зону не трогать. Мол, находится за пределами зоны ответственности заставы. Нечего туда соваться.

Я снова поднял бинокль. «Кривое ущелье» было плохо видно — лишь темная складка в горах. Оно было словно нечеткая тень, съедаемая более крупными тенями скал. Идеальная дыра. Чёрная дыра, куда можно провалиться и не вынырнуть.

— И что, правда вне зоны? — спросил я, всё еще глядя в окуляры.

Зайцев фыркнул. Звук был похож на короткий, сердитый смешок.

— Согласно картам, зона цепляет часть ущелья. Малую часть, но достаточную, чтобы разведать там всё и понять, как обстоят дела. — Замбой только сейчас сунул зажигалку в нагрудный карман. Поправил автомат за спиной. — Но знаешь что, Саня? Есть там что-то. Что-то, что они очень не хотят показывать. Может, склад. Может, тропу для караванов. А может, просто удобную щель, куда можно спрятать то, чего никто не должен видеть.

Я вернул бинокль лейтенанту. В голове складывалась картинка, мерзкая и законченная. Кишлак был не точкой на карте. Он был язвой. Дырой, что поглощала силы и ресурсы заставы, как бы работая на ее износ. И в нем, Чахи-Абе, я был уверен, могли прятаться самые разные тени. Даже такие, которые совершенно не ожидаешь встретить.

— Значит, — сказал я, — у нас под боком не нейтральная территория. У нас под боком частное владение с правом экстерриториальности. И хозяева этого владения диктуют нам, куда нам можно ходить, а куда — нет.

Зайцев ничего не ответил. Он лишь потёр ладонью переносицу, как будто пытаясь стереть накопившуюся там усталость. Потом кивнул, коротко и резко, будто отрубил этим жестом всякие дальнейшие рассуждения.

— Примерно так. Только вслух это лучше не произносить. У Чеботарева на этот счёт свой ответ. «Стабильность» — говорит. И ему не нравится, когда кто-то начинает раскачивать эту самую стабильность.

Он развернулся и пошёл обратно по тропе, к остававшимся внизу бойцам. Его сутулая спина, казалось, впитала в себя всю тяжесть этого места — и тягучий зной, и немилосердный, хоть и теплый ветер с вершин.

Я постоял ещё мгновение, глядя на плоские крыши Чахи-Аба. Солнце стояло высоко, жестоко припекало голову. Из кишлака потянулись тонкие струйки дыма — это готовили обед. Там жили своей жизнью, растили детей, молились. И, возможно, прятали гостей.

Песок заскрипел у меня на зубах. Я сплюнул, развернулся и пошёл за Зайцевым, вниз, к заставе. В голове уже выстраивался план. Чтобы лечить язву, её нужно вскрыть. И для этого требовался правильный повод. И правильные инструменты. Первое, что предстояло найти — это повод. А инструменты… с инструментами на этой заставе была отдельная история.

Стрельбище после боевого расчета было пустым и молчаливым. Только ветер гулял между щитами, трепал порванную мишень, висевшую на проволоке между двумя столбами.

Стрельбище находилось на определенном удалении от заставы и упиралось в почти отвесную скалу. Пять минут назад на нем прогремел выстрел. Одинокий и нештатный. Остальных, офицеров, кажется, это совершенно не волновало. Однако я пошел проверить, в чем дело. И знал, на кого там наткнусь.

Я увидел его силуэт на фоне гаснущей вечерней зари — не на огневом рубеже, а на бруствере, у дальнего щита. Горохов сидел на ящике, сгорбившись, и в его руках что-то длинное и тонкое ловило последний алый блик солнца. Я остановился, давая глазам привыкнуть. Это был не автомат.

Я подошёл ближе, стараясь ступать негромко по щебню. И все же щебенка предательски хрустела под тяжелыми сапогами.

Тем не менее он, казалось, меня не слышал.

Горохов сидел на ящике и чистил оружие. Длинный, изогнутый приклад, тонкий ствол с расширением на конце — старый дульнозарядный мушкет, джезаил. Богатый такой. Даже в полутьме видно было, как тёмное дерево отсвечивает инкрустацией, а на металле играет причудливая, как паутина, насечка.

Горохов, делая вид, что не замечает меня, водил тряпкой по стволу. Водил медленно, почти с нежностью, словно гладил животное. Пальцы его, толстые и короткие, двигались удивительно аккуратно. На левом рукаве я заметил нарукавный знак сверхсрочника, обозначающий первый год сверхсрочной службы.

— Разрешил себе устроить стрельбы?

Горохов лениво поднял на меня свои небольшие безэмоциональные глаза.

— Идите своей дорогой, товарищ прапорщик. У вас, наверное, других дел по горло.

— Дай посмотреть, — сказал я, протягивая руку.

Тот напрягся. Сделался чутким и настороженным. Потом посмотрел сначала на мушкет, затем на меня.

— Оружие, как зубная щетка. Её товарищам не передают.

— Твой автомат я не прошу. Я хочу посмотреть трофей.

Горохов несколько секунд поколебался. Потом заглянул мне в глаза. Взгляд говорил, что он не желает делиться трофеем. Однако я выдержал его колкий, неприятный взгляд без особого труда.

Тогда старший сержант, не отводя взгляда, сунул мне мушкет. Я взвесил оружие в руках. Мушкет был тяжелым, громоздким. Открытая пороховая полочка почернела от частого использования.

— Сувениры на память собираешь? — сказал я, разглядывая мушкет. — И как начальник? Уставом по таким поводам не пугает?

Горохов не вздрогнул. Не пошевелился. Он лишь на секунду замер. Потом протянул руку, давая понять, что хочет вернуть мушкет.

Я демонстративно придержал его. Опустил прикладом на землю. Горохов угрюмо засопел.

— Устав про это молчит, — проговорил он глухо. Его голос в тишине прозвучал грубо, как скрип ржавой петли. — А вещь… вещь говорящая. И неплохо было бы её вернуть.

— Успеется, — невозмутимо и даже равнодушно сказал я.

Горохов еще несколько мгновений неотрывно пялился на меня. Потом отвернулся. Достал сигарету и закурил.

— Видишь затравку? — спросил он, и в голосе его появилась странная, отстранённая нота. — Там, дырка в казённой…

— Я знаю, что такое затравка.

Горохов замолчал, потом раздраженно засопел, но всё же взял себя в руки. Продолжил:

— Её поджигали, когда наши прадеды еще в штыковые ходили. А прошлый хозяин ружья, — он затянулся сигаретой, выпустил крепкий, вонючий дым, — из него по нам палил. С горки. Семьсот метров. Думал, попадет, прикинь? Смелости не занимать. Глупости — тоже.

Он наконец снова повернулся ко мне. В сумерках его лицо было похоже на каменную глыбу, из которой высекли два узких, тёмных углубления для глаз. В них не было ни вызова, ни злобы. Но в его взгляде чувствовалась усталая тяжесть.

Я молчал, потирая большим пальцем ещё теплый от выстрела металл мушкета.

— Если ты пришел меня отчитывать, прапор, — Горохов щелкнул бычком недокуренной сигареты, — то вот что я тебе скажу: мне на это чхать. Хоть заотчитывайся. А знаешь, почему? Потому что наше заставское начальство, оно прямо как тот, кто владел этим ружьем до меня. Разве что смелости поменьше.

Горохов медленно поднялся во весь рост. Он был не сильно выше меня, но шире в плечах, массивнее.

— А теперь, товарищ прапорщик, — он потянулся за ружьем, — верни.

Я спокойно оставил руку так, чтобы он не смог дотянуться. Сержант зло зыркнул на меня.

— Знаешь, кого ты мне напоминаешь? — проговорил я спокойно.

— Мне плевать, — поморщился Горохов.

— Вот-вот, знаю, что плевать, — хмыкнул я. — Неразумное дитя ты мне напоминаешь. Нашел у папки в диване спрятанный наган, и теперь считаешь, что все пацаны во дворе тебя за это зауважают.

— Верни ружье.

— Попробуй отобрать, — сказал я.

Горохов набычился. Зло уставился на меня.

— Думаешь, не решусь? Не отберу? В пылюке изваляю, а Чеботарев завтра об этом и не вспомнит.

— Ну так давай, — пожал я плечами.

Горохов не колебался. Он тут же кинулся на меня, чтобы схватить за одежду. Старший сержант был быстр, но я оказался быстрее — подставил ему под нос приклад тяжелого мушкета так, что он едва не ударился о него зубами, но успел среагировать. Отпрыгнуть.

У Горохова даже дыхание не сбилось. Ровно, как и у меня.

— Гляди-ка. Даже зубами не шмякнулся, — сказал я, медленно опуская приклад на землю и опираясь на ружье, — а я уж надеялся. Все равно бы Чеботарев завтра об этом и не вспомнил, да?

— Ты не знаешь, куда лезешь, прапор, — прошипел Горохов.

Я вздохнул. Потом кинул ему мушкет. Горохов легко поймал чуть не семикилограммовое оружие одной рукой.

— Нет, сержантик. Это ты не знаешь, куда лезешь. Вернее, уже залез. По самое горлышко залез.

— Офицеры не лезут в мои дела, и ты не лезь, — прошипел сержант. — А то хуже будет…

— Как Пожидаеву?

Внезапно Горохов вздрогнул. Просто взял и вздрогнул. Небольшие глаза его расширились, но не от удивления. Они просто остекленели. На миг, на один лишь миг, старший сержант будто бы погрузился в мимолетное воспоминание. И в его взгляде я заметил нечто странное. Будто бы… чувство вины?

— Еще раз говорю, — пришёл он наконец в себя, — не лезь куда не…

— С детьми бесполезно разговаривать, — перебил его я.

Горохов осекся. И теперь искренне удивился моим словам.

— Ужин не пропусти, — бросил я, — сегодня каша. Все свое получат. Бывай, сержантик.

С этими словами я пошёл вон со стрельбища. Привычным делом, шёл напряжённый, как струна. Готовый к любому выпаду в спину. Внешне, конечно, видно этого не было. Моя поза казалась совершенно непринужденной. Но удара снова, как тогда, в столовой, не последовало.

«С детьми бесполезно разговаривать, — подумал я, удаляясь, — они только личный пример впитывают. Как и солдаты.»

Когда я вернулся с ужина, уже совсем стемнело. Небо сделалось чёрным, а большинство звезд ещё не проступили.

Я приблизился к большой землянке, которую отрыли под каптерку. Спустился по утрамбованным земляным ступеням. Сунул руку в карман, чтобы найти ключ от небольшого навесного замка. Когда стал отмыкать, замер. Замок и без того уже оказался открыт, а его петля не до конца защелкнута.

Я нахмурился. Медленно достал из кобуры свой табельный Макаров. Держа наготове плотно прижатый к груди пистолет, ну, чтоб не отобрали, я медленно снял замок и открыл дверь. Внутри было темно. Пахло пылью и махоркой. Я прислушался. Не уловил ни звука. Аккуратно подошел к моему рабочему месту, взял большой алюминиевый фонарик, стоявший на голове, у ножки стола. Батарейки в нем почти сели, потому светил он тускловато, но сойдет.

Я включил свет. Пробежался тусклым желтым пятном по самодельным полкам, набитым бушлатами, маскхалатами, подсушками и прочей всячиной. Не заметил никого.

Но кто-то здесь определенно был. Ведь недозакрыть замок я не мог. Помнил, как он щелкнул в моих руках.

Казалось, всё было на своих местах. Но что-то оставалось не так. Воздух. Он был чуть подвижнее, чуть свежее, чем должен был быть в этой закупоренной консервной банке. Кто-то здесь был. Недавно.

Я зажёг керосиновую лампу, подкрутил её на полную. Каптерка наполнилась тускловатым желтым светом.

Я стоял у стола, сканируя землянку метр за метром. Все те же полки с армейским добром, ящик с инструментами для починки амуниции, свёрнутый брезент в углу. Всё лежало так, как я оставил. Даже пачка «Беломора», которую бросил здесь прежний хозяин подсобки, стояла на доске-подоконнике крохотного окна под тем же углом.

Забегал взглядом по своему столу. И тут взгляд упал на пол возле ножки стола.

На темной, утрамбованной земле лежал патрон.

Не гильза, а целый патрон. Я наклонился, но не стал его поднимать. Свет лампы упал на него под углом. Стандартный патрон 7.62×39, но… что-то было не то с капсюлем. Он был не красным, не медным. Он был каким-то тусклым, зеленовато-жёлтым, как старая латунь. И на гильзе, чуть выше шляпки, виднелось не наше, привычное клеймо завода, а какие-то мелкие, корявые значки.

Я вытащил носовой платок, взял патрон. Он был холодным, тяжёлым. Я поднёс его к свету, повертел в пальцах. Знаки были арабской вязью. Это был не советский патрон. И не китайский. Это было что-то другое. Египетское? Ливийское? Трофейный.

Это не было предупреждением. Предупреждения оставляют на видном месте.

Патрон оставили тут, как оставляют лоскут одежды на колючей ветке, когда сломя голову бегут по лесу, удирая от опасности. Или, напротив… преследуя кого-то.

Кто-то был здесь. Искал что-то? Что-то забрал? Или, наоборот, — подложил, случайно обронив при этом свой «трофей». А может, некто просто осматривал мои вещи? Ну и, опять же, обронил это. Обронил, потому что спешил. Или потому что был небрежен. Не профессионал.

Но у кого здесь, на этой заставе, могли быть такие патроны? Только у тех, кто имеет доступ к неучтённым трофеям. Кто ходит в рейды и приносит назад не только отчёты.

Я медленно выпрямился, сжимая патрон в платке. В ушах зазвенела тишина. Я оглядел комнату уже новым, прицельным взглядом. Пыль на тумбочке… Слой был ровный, никто её не стирал. Вещи в ящике… Я приоткрыл его. Всё лежало в привычном, хаотичном порядке. Ничего не тронуто. Не тронуты и документы на моем столе. Журналы учета лежали ровно на тех же местах, на которых я их и оставил. Даже робкий слой пыли, постоянно поднимаемой в каптерке разными сапогами, уже успел осесть на бумагу.

Значит, не искали ничего конкретного. Скорее всего — просто знакомились. Осматривали новую переменную в уравнении заставы.

Я сунул завёрнутый в платок патрон в карман кителя.

Кто-то наблюдал. Кто-то следил. И этот кто-то допустил ошибку. Но ошибка эта говорила о многом: слежка велась не извне, а изнутри. И вёл её не какой-то мифический суперагент, а человек из плоти и крови, который может торопиться, может нервничать, может обронить патрон.

Я взял один из журналов, чтобы отнести его на подпись начзаставы, потушил свет и вышел из каптерки.

Ну что ж. Появился очередной повод получше присмотреться к Горохову и его ребяткам.

Утро началось не с воя тревожной сирены. Не с команды «К бою». Оно началось с живого, жалобного человеческого воя. С мольбы с перекошенного страхом лица.

Я выскочил из каптерки. Побежал к КП. Бежали уже все, кто был свободен от наряда.

На пороге КП, упираясь в косяк широкой, потной ладонью, стоял Зайцев. Лицо его было буднично-хмурым, лишь бровь чуть приподнята. Внутри, в сизой дымке махорочного чада и пыли, плававшей в луче света от крошечного окошка, было тесно. Чеботарев, в расстёгнутом кителе и помятой фуражке на затылке, стоял посредине, его спина была напряжена, как у кота, на которого вылили воду. Перед ним — переводчик, щуплый солдат-таджик, и двое местных. Один — древний, с лицом, как высохшая груша, в белой чалме. Другой — подросток, лет пятнадцати, глаза огромные, чёрные, в них плавал неописуемый ужас. Он и выл, захлёбываясь, тыкая пальцем куда-то в сторону гор. Переводчик, бледный, переводил обрывочно:

— Говорит… его брат. Младший. Ахмад. Вчера за дровами ушел и не вернулся. Говорит, нашли только фашину да тюбетейку… А еще следы… много следов. Не его.

— Какие следы? — рявкнул Чеботарев, и голос его прозвучал неестественно громко в маленьком помещении.

— Следы… — переводчик сглотнул, перевёл вопрос старику.

Тот заговорил быстро, срываясь, и его высохшие руки изображали в воздухе какую-то путаницу.

— Следы борьбы, — наконец сказал переводчик. — Два чужих следа. Крупные сапоги. Не наши. И… — Переводчик замолчал, слушая старика, и его собственное лицо стало серым. — И кровь. Немного. На камнях.

В КП стало тихо. Слышно было, как во дворе, под навесом, гудит генератор.

Чеботарев медленно повернулся к карте, висевшей на низкой стене. Он не смотрел на неё. Он просто уставился в пустоту.

— Кончилась, — сипло проговорил он, больше себе, чем всем, — игра в нейтралитет. Либо свои его похитили, либо… — Он не договорил. Не нужно было. Либо это провокация.

— Товарищ старший лейтенант, — сказал я. Все взгляды, включая безумный взгляд подростка, устремились на меня. — Надо идти. Следует организовать поисково-спасательную группу.

Чеботарев обернулся. Его глаза, усталые и воспалённые, сузились.

— Идти? Куда? В кишлак? Или по тем следам, которые ведут неведомо куда? Может быть, даже в ловушку!

— Происшествие произошло в зоне ответственности заставы, — отчеканил я. Голос прозвучал спокойно, почти холодно. — Это могут быть следы работы группы противника. Если так, мы обязаны её засечь. Если внутренние разборки — мы обязаны показать, что здесь закон — мы. Слабины давать нельзя. Местные её хорошо чувствуют.

Пусть последние мои слова не были укором в адрес начзаставы, Чеботарев, кажется, воспринял их именно так. Как укор.

— Если получится, за одно и пацана отыщем, — закончил я.

Чеботарев задумался, но как-то мрачно. Он потер виски пальцем. Видно было, как в нём борются два чувства: страх нового ЧП и понимание моей правоты. Страх победил — но не тот, который парализует, а тот, который заставляет перекладывать ответственность.

— Ладно, — выдохнул он. — Твоя инициатива, а значит, и головная боль тоже твоя. И ответственность, разумеется. Бери пять человек. Ни больше. Организуй поисковую группу. Официально — идешь парня спасать, а не в бой. Нашёл след — докладываешь. И никакого геройства. Понял?

— Так точно, — кивнул я.

— Кого берёшь? — спросил Зайцев. Он всё это время молча курил, прислонившись к стеллажу с журналами, но его колючий взгляд не отрывался от меня.

— Нужен тот, кто хорошо знает местность, — сказал я. — Кто обшарил зону заставы вдоль и поперек.

— У нас много неплохих следопытов, — пожал плечами Зайцев. — Во втором стрелковом есть нормальные ребята. Звезд с неба не хватают, но ничего. Справляются.

— А парни Горохова? — спросил я.

В КП немедленно повисла тишина. Чеботарев даже поперхнулся собственной слюной. Оба афганца уставились на меня жалобными взглядами.

— Они, вроде, в расположении сейчас, — сказал я и ухмыльнулся. — Вот их и возьму.

От автора:

В 1994 году Народный учитель СССР, умер. Очнулся в Российской империи, в 1810-м, в теле учителя-изгоя. Предстоит драка, за умы, за страну:

https://author.today/reader/546410