Пограничник. Том 14: На заставе "Рубиновая"

Глава 13

Зубов аж охнул, словно я не вызвался играть, а выстрелил ему в ногу. В его глазах отразилась дикая смесь паники, удивления и какой-то странной надежды. Тяжело шевеля сухими, как бумага, губами, он прошептал:

— Сань… Ты шахматы-то хоть знаешь? Я… я могу подсказывать, я теорию помню…

— Теорию помнишь, а играть не умеешь, — грубо оборвал его Сомов, но его взгляд, тяжёлый и тоже полный надежды, но наперекор Зубову какой-то дикой, безрассудной, впился в меня. — Ты точно сдюжишь? — спросил он строго. — Ты ж понимаешь, что от тебя сейчас наши шкуры зависят!

— Ну если хочешь, — суховато ответил я, — попробуй сам сесть за доску с Горбуновым.

Сомов обернулся. Глянул на скучающего и посматривающего на нас замполита.

— Ваше время вышло, — уже несколько раздражённым тоном напомнил Горбунов.

— Идём, идём, товарищ майор, — ломко залепетал в ответ Зубов. Потом снова уставился на меня и сказал:

— Сань… Так… Так ты хоть правила знаешь?

— С дедом своим в детстве поигрывал, — сказал я с ухмылкой.

На лицах всех без исключения парней застыл неподдельный страх.

— Не бздите, мужики, — всё с той же улыбочкой сказал я. — Нормально всё будет. Сдюжим.

С этими словами я обернулся и направился к свету лампы и к столу, за которым сидел Горбунов. Компания, в последний раз переглянувшись, робко последовала за мной.

Замполит наблюдал за этой кулуарной суетой с видом человека, который наблюдает за муравейником. Выглядел он совершенно скучающим, даже немного брезгливым. Когда я вышел из тени и встал напротив, его маленькие, глубоко посаженные глаза сузились. В них мелькнуло неподдельное удивление, а затем — холодный, цепкий интерес. Как у кошки, увидевшей, что мышь, за которой она начала охоту, вдруг решила не бежать, а защищаться.

— Селихов?.. — протянул он, и в голосе его послышалась какая-то странная, металлическая нота. — Ну что ж… Любопытно. Садись.

Я придвинул стул. В тишине неприятно заскрипели его деревянные ножки по бетонному полу. Горбунов, оказавшийся напротив меня, напоминал большой, грубый и тёмный утёс и прямо-таки излучал твёрдую, каменную уверенность в собственной победе.

Ну что ж, тем лучше для меня. Пускай недооценивает меня как можно дольше.

Он кивнул на доску.

— Расставляй. Твои — белые.

Процесс расстановки фигур превратился в какой-то сюрреалистичный ритуал. Мы брали в пальцы не фигуры, а куски засохшего, потрескавшегося мякиша. Король-жезл Сомова едва стоял на картоне из-за неровной подставки. Майору то и дело приходилось ловить баланс, чтобы фигура могла держаться на своём месте. Мой ферзь-головастик смотрел на меня пустым местом, где раньше был кокошник. Кроме того, у нас ощутимо не хватало пешек.

— У вас тут не комплект, — равнодушно бросил Горбунов, осматривая шахматное поле боя, — Зубов, Сомов. Найдите, чем пешки заменить.

Замена нашлась достаточно быстро. Ребята покопались на полках и нашли там какую-то мелочёвку в недостающем количестве. Например, одной из моих пешек стала завалявшаяся где-то на стеллажах гильза от патрона для АК-47, а Горбунову, помимо прочего, досталась большая пуговица от чьего-то парадного кителя.

Горбунов усмехнулся, наблюдая за представшим перед нами «полным набором». Коротко, одним выдохом.

— А знаешь, Селихов? — сказал он, взглядом указывая на наши шахматы, — а есть в этом что-то эдакое… Солдатское. Я бы даже сказал, окопное.

— Надо же, товарищ майор, — я несколько ехидно улыбнулся, — пять минут назад вы обхаяли наши шахматы с ног до головы, а теперь они вам что, даже нравятся?

— Скорее… — Горбунов, внезапно, вполне серьёзно задумался, — это остаточное приятное чувство от того, что партия будет лёгкой. А вместе с ней — и дело о «самогонщиках».

— Только не ставьте шах в два хода. Давайте хоть в три, — саркастично заметил я, и замполит это явно заметил.

Он почти тут же нахмурился, поджал полные губы. Но ничего не сказал. Вместо этого лишь принялся расставлять по местам свои новые пешки — в большей степени воображаемые, но от этого они казались лишь мощнее. Его рука двигалась быстро, действовала ёмкими, экономными движениями. Он не смотрел на доску. Он смотрел на меня.

Остальные парни затихли у меня за спиной, с каким-то придыханием наблюдая за начинающейся игрой.

— Твой ход, — сказал он, откинувшись на спинку стула. Его ладони с толстыми и кривоватыми на правой руке пальцами легли на колени. Полная иллюзия расслабленности.

Но я видел, как напряглись его плечи под кителем. Как взгляд, тяжёлый и всё такой же маслянистый, замер на мне, выжидая первую ошибку. Первую слабину.

Тёплый спёртый воздух в подсобке будто бы сгустился до состояния желе. Сзади доносилось частое, неровное дыхание ребят. Пахло пылью, потом, а ещё — их страхом. Я подвинул пешку на e7-e5. Старый, добрый дебют. Никаких сюрпризов. Простой ход.

Горбунов тут же, почти не задумываясь, ответил ходом коня. Его пальцы защёлкали по краю стола грубыми ногтями.

Первые ходы прошли быстро, почти механически. Горбунов играл агрессивно, выбрасывая фигуры в центр, как десант на плацдарм. Он жертвовал пешкой, чтобы выиграть темп. Я отыгрывал, отступал, укреплял оборону. Моя игра была скучной, словно бетонная стена. Я пытался действовать так, чтобы всё выглядело будто я не стремился выиграть, а лишь оттягивал неизбежное.

— Что, в Афгане тоже в шахматы играли? — голос Горбунова прозвучал негромко, но каждое слово было отточенным шипом. — В перерывах между засадами? Или там больше в нарды рубились?

Я передвинул слона.

— В горах больше в нарды играли, — ответил я ровно, не отрывая взгляда от доски. — Правила попроще. Кости кинул — и ясно, кому везёт.

— Нарды… — протянул Горбунов, совершая размен в центре. Его ладья съела моего коня, я забрал её пешкой. Казалось, он несёт потери, но его фигуры оживали, занимая ключевые поля. — Азартная игра. На удачу. Шахматы — другое. Тут всё по уму. Как в нашей работе. — Он сделал паузу, его взгляд скользнул по моему лицу. — А капитан Орлов, говорят, тоже любитель сложных комбинаций. Только его «доска» — намного, намного больше чем эта. И фигуры… живые.

— Надо же, вы вспомнили товарища капитана? — ответил я и передвинул ферзя на с7, связывая свою защиту. Ход был правильным, но пассивным. — Вы хорошо с ним знакомы?

— Так, чуть-чуть, — нехотя ответил майор. — Приходилось пересекаться.

— По всей видимости, пересекались вы как раз тогда, когда я поступил на курсы. Так?

— Проницательности в тебе явно больше, чем умения играть в шахматы, — Горбунов хмыкнул.

Надо же. А что это он заговорил об Орлове? Это простое любопытство? Или нечто большее. В любом случае, я решил сосредоточиться на шахматах, чтобы победить его. А ещё — решил, что чтобы майор ни пытался выведать, о чём бы ни пытался расспрашивать, он не узнает ничего.

Горбунов, тем временем, уже явно чувствовал вкус победы. Его атака нарастала, как прилив. Оставшаяся ладья вышла на открытые линии, слон нацелился на моего короля, запертого в углу. Позиция становилась критической. По крайней мере, так казалось на первый взгляд.

— Интересно, — заговорил Горбунов снова, и в его голосе появилась жестковатая, настырная нотка. Он передвинул коня, создавая первую прямую угрозу. — А какую роль в этой партии тебе отвели твои новые «друзья»? Пешку? Или уже коня? Пешку, обычно, жертвуют первым делом. Она — расходный материал.

Я поднял на него глаза. Встретил его тяжёлый, давящий взгляд. В глубине маленьких глазок горел холодный, методичный огонёк. Он уже не просто играл. Он вёл допрос. Каждый ход был вопросом. Каждая угроза моей фигуре — намёком.

— В шахматах, товарищ майор, роль определяется позицией, — сказал я тихо, возвращая взгляд на доску. — А не желанием игрока.

Мой ответ, похоже, слегка задел его. Он ожидал оправданий, лепета, страха. Получил отстранённость. Горбунов поморщился, как от резкого запаха. Задумался на секунду дольше обычного. Его пальцы всё так же постукивали по столешнице. Он нашёл ход. Сильный, красивый ход. Он пожертвовал пешкой, но его ферзь рванул вперёд, поставив моего короля под убийственную связку.

Сзади кто-то ахнул. Зубов, кажется.

— Ну-ка, посмотрим… — пробормотал Горбунов, и в его голосе впервые прозвучало удовлетворение. Он откинулся на спинку стула, сложил руки на груди. Его поза кричала о триумфе. — Похоже, кто там показывал тебе, как играть в шахматы? Твой дед? По всей видимости, он и сам играл не очень. Иногда одной пешкой, — он кивнул на мои жалкие остатки армии, — весь план не испортишь. Хотя я вижу, ты очень старался.

Он сделал эффектную паузу. Взгляд его скользнул по бледным лицам сержантов, застывших у стены.

— Ещё пара ходов — и всё, Селихов. Признавайся, пока не поздно. Будет легче. И им, — Горбунов кивнул на остальных, — и тебе тоже. По крайней мере, совестью мучаться не будете.

Сомов стиснул кулаки так, что хрустнули костяшки его пальцев. Зубов прошептал, закрывая глаза:

— Всё, это крах. Я уже вижу…

Я тоже видел, что сейчас замполит, при определённых обстоятельствах, способен поставить мат в три хода. Горбунов создал идеальную, с его точки зрения, тактику нападения. Его ладья и ферзь с двух сторон угрожали моему королю. Казалось, спасения нет. Нужно было отступать, терять фигуры, медленно умирать. Вот только казалось это самому Горбунову.

Но я видел совершенно другое. Видел мелкий, почти незначительный изъян в его построении. Цену за его стремительную атаку. Его король, увлечённый наступлением собственных хлебных войск, остался немного открытым. Всего на одну линию. И моя уродливая, хлебная ладья на a8 и слон на f6 смотрели прямо в эту брешь.

Я не стал спасать короля. Я не стал отступать. Вместо этого я подвинул вперёд свою пешку на d6. Тихий, ни на что не претендующий ход. Он не снимал немедленных угроз. Он выглядел жестом отчаяния. Последней судорогой умирающего.

Горбунов фыркнул. Фыркнул прямо-таки, как старый, уверенный в себе дикий кабан, совершенно точно веривший в то, что ему удалось обмануть охотника.

— Ну что ж… — с театральной грустью произнёс он и двинул свою ладью, нанося решающий, как ему казалось, шах. — Шах, Александр. И, кажется, не последний.

Я почувствовал, как ребята, стоявшие за моей спиной, затаили дыхание. Весь мир сузился до размеров кривой картонной шахматной доски, до двух маленьких тёмных пятнышек — внимательных глаз майора, в которых играло тихое, но едкое злорадство.

Я не стал уводить короля на единственное безопасное поле. Вместо этого я взял одну из последних пешек — ту самую гильзу и прикрылся ей от замполитовского ферзя. Медный цилиндрик был холодным и неожиданно тяжёлым в пальцах.

— Вы что-то там говорили о пешках, товарищ майор? — сказал я спокойно улыбаясь. — Но пешками, как вы видите, не только жертвуют, но и спасают королей.

Майор, уже совершенно уверенный в собственной победе, нахмурился. Помедлил, рассматривая доску. Атаковать дальше было нельзя, мою гильзу защищал оставшийся конь. Кроме того, отвести ферзя тоже было сложно — в первом случае, он попадал под удар слона, во втором — убегал, выбывая из игры на целый ход. А целый ход на такой стадии — это очень много.

Тогда майор решился и рискнул, оставив ферзя на месте и передвинув пешку на совершенно ничего не значащее поле.

— Кажется, мата в три хода больше не получится, — ухмыльнулся я.

— Ходи, Селихов, — быстро и несколько раздражённо ответил Горбунов, а потом подпер подбородок сцепленными пальцами. Снова опустил взгляд на доску.

Тогда я сделал свой следующий ход. Взял оставшуюся ладью и поставил её на поле e1.

— Шах, — сказал я тихо. Почти буднично.

Эффект был мгновенным. Горбунов отшатнулся, будто его дёрнули за верёвку. Его взгляд, полминуты назад горевший мрачным огнём, судорожно побежал по доске. Лихорадочно, с каким-то животным непониманием он несколько мгновений исследовал доску и позиции фигур на ней. А потом всё же увидел. Увидел, что мой предыдущий ход не был защитой. Это был хитрый манёвр, выглядевший как шаг отчаяния, чтобы на пару ходов продлить игру. Но теперь его король оказался под боем.

Лицо замполита изменилось. Уверенность сползла с его лица, как размякшая от воды бумажная маска. Осталось голое, неприкрытое раздражение. Он резко, порывисто, передвинул своего короля на f2. Единственное поле, куда можно было уйти.

Я даже не дал ему отдышаться. Моя рука потянулась к хлебному слону. Фигурка была лёгкой, пористой. Я поставил её на h4.

— И снова шах.

Тишина в подсобке стала абсолютной, звенящей. Наполненной уже привычным уху гулом воды в отопительных трубах.

Горбунов застыл. Всё его тело напряглось, как струна. Он смотрел на доску широко раскрытыми глазами, в которых теперь не было ничего, кроме чистой, леденящей ярости.

Я понимал — только сейчас он разгадал мой замысел. Увидел всю цепочку ходов. Увидел, как его король, что два хода назад должен был стать победителем, теперь загнан в угол. Теперь он будет вынужден метаться по полям под нескончаемыми ударами. «Мельница» только заскрипела своими жерновами, и первым зёрнам уже не было спасения.

Пальцы замполита впились в край стола. Костяшки побелели, кожа натянулась. Медленно, преодолевая какое-то невероятное внутреннее сопротивление, он поднял на меня взгляд. В его глазах не было ни злорадства, ни снисхождения. Там была щемящая, унизительная ярость и холодное, абсолютное понимание.

Горбунов проигрывал. Причём не какому-нибудь гроссмейстеру, да даже не офицеру. Он проигрывал старшему сержанту. Проигрывал на хлебных фигурах, пуговках и гильзе от патрона. А происходило всё это на глазах у всей его, как он выразился, «шайки». У тех самых сержантов, которым завтра будет читать свою лекцию. У тех парней, перед которыми, с видом хозяина, не так давно кичился своей властью. Которым ставил условия.

Партия ещё не была закончена. Ферзь и ладьи Горбунова всё ещё висели над моим королём, как дамоклов меч. Но исход перестал быть секретом для двоих. Мы оба видели бездну, в которую он только что шагнул, увлечённый собственным триумфом.

Горбунов ничего не сказал. Губы его беззвучно дрогнули. Он снова склонился над доской, и вся его фигура — широкая, могучая — вдруг ссутулилась, будто под невидимой тяжестью. Следующий ход был за ним. Но мы оба знали, что это уже не ход к победе. Это был первый шаг к капитуляции.