Пограничник. Том 14: На заставе "Рубиновая"

Глава 21

Тишина после моих слов повисла в душном воздухе КП.

Старший лейтенант Чеботарев медленно обратил ко мне свое лицо. Оно, обветренное и от того казавшееся грубоватым, было непроницаемо. Только в уголках глаз, там, где кожа молодого лейтенанта уже успела собраться в паутину морщин, дёргался мелкий, едва заметный нерв.

— Старший сержант Горохов с частью отделения сейчас в дозоре, — сказал Чеботарев.

— Трое из первого стрелкового на заставе, — как бы невзначай бросил Зайцев, пожав плечами.

Чеботарев зло зыркнул на замбоя. Поджал суховатые губы.

— Дежурный, — голос его прозвучал сухо, без эмоций. — Выведи всех. Местным скажите — поищем. Остальные — свободны. Все, кроме Селихова.

— Так точно! — отрапортовал высокий дежурный с выжженными до рыжины волосами под фуражкой.

Щуплый солдат-таджик кивнул и, бережно коснувшись локтя старика, направил их к выходу. Подросток на прощание бросил на меня взгляд — в нём было немое, животное отчаяние, смешанное с какой-то мимолётной искоркой надежды. Низкая дверь скрипнула и захлопнулась. В КП стало еще темнее.

— И ты выйди, — Чеботарев бросил это замбою не глядя.

— Так точно, товарищ старший лейтенант, — деланно официально, но несколько скучающим тоном ответил замбой Зайцев.

Мы остались одни в тесном помещении, залитом желтоватым светом, проникающим сюда сквозь крохотное окошко.

Гул генератора снаружи стал чуть слышнее, ровный, навязчивый, как шум в ушах после долгого артобстрела.

Чеботарев молча достал из кармана кителя смятую пачку «Космоса», долго искал спички, чиркнул. Дым, едкий и плотный, пополз к низкому потолку, закручиваясь в сизые кольца.

Он затянулся, и только потом поднял на меня глаза. В них не было злости. Была лишь какая-то усталая раздражённость.

— Ты с ума сошёл, Селихов? — сказал он тихо, почти беззвучно, но каждое слово было отчеканено и падало между нами, как свинцовая гильза. — Горохов в горах. А его люди без него, как злые псы без хозяина. Ты думаешь, они тебе подчинятся станут? Они тебя в горах жевать будут, а потом доложат, что прапорщик, дескать, неспособен командовать группой и некомпетентен.

Чеботарев отвернулся. Снова затянулся сигаретой и кратко добавил:

— Если не хуже.

Кажется, Чеботарев ожидал, что его слова произведут на меня определённое впечатление, а потом нахмурится, когда я просто скрестил руки на груди.

— Товарищ старший лейтенант, — мой собственный голос прозвучал ровно, чуть глуховато в тишине, — они — военнослужащие Советской Армии. Я — назначенный вами старший группы. Старший по званию. Их навыки следопытов и знание местности являются наиболее ценными ресурсами для решения поставленной задачи.

Я говорил на этом казённом, уставном языке, используя его, словно броню.

Чеботарев фыркнул. Звук был похож на короткий, сердитый выдох загнанного зверя.

— Устав. Регламент. — Он отнял сигарету ото рта, посмотрел на тлеющий кончик. — Ты мне про Пожидаева сейчас расскажешь? А? Я знаю, кто ты такой, товарищ прапорщик. Читал я твоё личное дело.

Он сделал шаг ко мне. От Чеботарева пахло табаком, застарелым потом и мылом от недавнего бритья.

— Ты хочешь доказать всем — и мне, и им, — он кивнул в сторону двери, за которой была застава, — что его авторитет, его эта… «власть» — карточный домик. Что стоит дунуть — и развалится. Так?

— Я не привык ничего и никому доказывать, товарищ старший лейтенант.

— Ну тогда на кой чёрт⁈ — рявкнул начзаставы. — Возьми любых других свободных бойцов. Не этих. Этих…

— Я хочу выполнить задачу быстро и чётко, — уклончиво ответил я.

Взгляд светлых глаз Чеботарева, казавшихся выцветшими от солнца, впился в меня. В них читалась не злоба, а горькое, почти отчаянное знание.

— Я не дурак, Селихов. Я понимаю, чего ты хочешь на самом деле. И это шаг к расколу. И чёрт его знает, что будет, если этот раскол случится. Ты понимаешь?

Чеботарев вздохнул, подошёл к своему рабочему столу. Сунул окурок в донце от банки из-под тушёнки.

— Думаешь, мы не пытались воевать с Гороховым? Он у меня пару раз чуть на губу не отъехал. И знаешь что было? Арестуешь его, так четверть заставы отказывалась работать. Нет, в наряды они выходили, но ничего как надо не делали. Даже особист приезжал, всё отделение допрашивал! И внеплановые проверки были! И что? По шапке я получил! Мол, отчётность в порядке, службу несут как надо. Чего воду мутишь? — Чеботарев раздражённо выдохнул. Оперся руками о столешницу. — Пока за гороховскими смотрели — несли службу как надо. А как рутинная работа начинается — балду пинают. Мол, служить будем только под Гороховым.

Он покачал головой. Уселся на стул.

— Офицеры не смогли. Ни я, ни Зайцев, ни, прости господи, замполит наш. А ты, прапор, думаешь, сможешь?

— Моя задача — найти пропавшего и прояснить обстановку в зоне ответственности заставы, — сказал я, и голос мой звучал спокойно и уверенно. — Всё остальное — ваши домыслы, товарищ старший лейтенант.

В этот момент в дверь постучали. Негромко, но настойчиво. Чеботарев вздрогнул, будто его ударили током. Глаза его метнулись к двери, потом ко мне.

— Я ж просил не беспокоить! — разозлился он.

Дверь, тем не менее, всё равно открылась. В проёме стоял лейтенант Зайцев. Его скуластое, обветренное лицо было, как всегда, непроницаемым. Но я заметил, как его взгляд, быстрый, как у ящерицы, скользнул по моему лицу, потом по лицу Чеботарева, оценивая напряжение в воздухе.

— Прошу прощения, — сказал Зайцев ровно. — По поводу поисковой группы. Сёма, я хотел…

— Либо обращайся по форме, либо выматывайся отсюда, — зло глянул на него Чеботарев.

— Ишь какой, — Зайцев хмыкнул. — Ну лады. Товарищ старший лейтенант, разрешите обратиться.

— Разрешаю, — вздохнул Чеботарев. Потом пробурчал: — чёрт тебя принёс, Вадик. Всё равно ж с горба моего не слезешь…

Зайцев вошёл, прикрыл за собой дверь. Он не стал подходить ближе, остался у притолоки, заложив руки за спину.

— Сеня, — начал он, обращаясь к Чеботареву, но его колючий, цепкий взгляд снова задержался на мне. — Ты ж сам должен понимать, если мы сейчас, при всех, покажем, что даже в отсутствие сержанта Горохова боимся тронуть его людей… что мы не можем поставить им боевую задачу… то мы не просто уроним авторитет. Мы его закопаем. Окончательно.

Он сделал маленькую паузу, как бы давая прозвучавшим словам настояться.

— Селихов прав в одном: для такой… хм… тонкой работы нужны лучшие, — продолжил он. — Чёрт знает, что мы там найдём, а? А лучшие у нас — они. Это шанс. Шанс проверить, на чём держится их лояльность. Может, на страхе перед Гороховым. А может, — лейтенант глянул на меня, — на чём-то ещё.

Чеботарев слушал. Молчал. Его лицо было каменным. Он смотрел куда-то мимо нас, будто вчитываясь в невидимый текст на стене.

— Ты предлагаешь использовать Селихова как таран? — наконец процедил он, и в голосе прозвучала усталая горечь. — Бросить на амбразуру наших же внутренних разборок?

Зайцев чуть склонил голову. Хмыкнул.

— Да он, вроде, и не против, — разулыбался замбой.

Я ответил Зайцеву хитроватым взглядом и ничего не сказал.

— А если серьёзно, — продолжил замбой, — я предлагаю решить поставленную тобой же задачу наиболее эффективно. Силами наиболее подготовленных бойцов. Всё остальное… — он чуть развёл руками, — станет ясно в процессе. Но если не попробовать сейчас, то потом будет только хуже.

Наступила тишина. Генератор снаружи выключили. Видимо, аккумуляторы зарядились.

Чеботарев медленно, с каким-то похоронным достоинством, развернулся к карте, висевшей на стене. Он долго смотрел на неё, на кривые извилистые пятна высот, на крестик нашей заставы и на зияющую пустоту вокруг Чахи-Аба. Его спина, в потёртом кителе, ссутулилась. Казалось, он стал меньше, съёжился под тяжестью этого решения.

Потом, не оборачиваясь, он сказал:

— Ладно. Формируй группу, прапорщик. Возьми пятерых, кого хочешь. На большее людей не дам. — Он обернулся. Его лицо было серым, глаза — пустыми. — Но запомни. Если там что-то пойдёт не так… если хоть один человек пострадает… то виноват будешь ты. Один. Я тебя не посылал. Ты настоял. Понятна моя позиция?

Я без особых усилий выдержал взгляд начальника заставы. Пугать меня ответственностью — всё равно что кота сметаной.

— Так точно, товарищ старший лейтенант. Понял. Виновным буду я.

— Всё, — махнул он рукой, устало отвернувшись. — Свободны.

Поднялся по земляным ступенькам землянки, где был КП. Сделал шаг по рыхлому грунту, и солнце, висевшее в зените, ударило в глаза ослепительным, немилосердным светом.

За спиной шёл Зайцев.

Он не смотрел на меня, а уставился куда-то в сторону КПП, где дежурный по заставе вместе с часовым выпроваживал местных.

Вместе мы направились через двор заставы, и замбой быстро поравнялся со мной.

— Ты правильно сделал, что не стал спорить с ним при всех, — проговорил он наконец, голос у него был сиплым, будто он долго не говорил.

— С офицерами спорить мне не в новинку, — сказал я, — но у вас тут на заставе с дисциплиной швах. Лучше не усугублять.

— Лучше, — вздохнув, согласился Зайцев.

Несколько метров мы прошли молча. Зайцев закурил на ходу. Потом заговорил снова:

— Сеня не трус, Селихов. Он — заложник. Заложник этой своей «стабильности», что мы с ним вместе и выстроили. Выстроили из страха, из лени. Из желания просто дожить до ротации.

— Стабильность, — повторил я, и это слово прозвучало как ругательство. — Которая держится на том, что офицер боится собственного сержанта, это не стабильность, товарищ лейтенант. Это чёрт знает что. Сам знаешь.

Зайцев резко, почти яростно, стряхнул пепел.

— Знаю, — пробормотал он. — Вижу каждый день. Но, Саша, ломать её одним ударом… — Он повернулся ко мне, и в его глазах впервые промелькнуло что-то похожее на тревогу. — Это очень опасно. Ты сейчас идёшь не на поиски. Ты идёшь на разведку боем. Только противник — не там, в горах. Он здесь, прямо на заставе.

— Разве я говорил, что ломать собираюсь за один удар? — Я глянул на Зайцева.

Замбой хмыкнул. Вздохнул.

— Короче… Будь аккуратнее. Бог знает, что Горохову в голову придёт.

— Спасибо, что поддержал, товарищ лейтенант, — улыбнулся я замбою.

Зайцев улыбнулся тоже, и казалось, его суровое лицо на миг помягчало.

— Да не за что, — он выдохнул дым и выкинул бычок. — Может, ты, Саня, нас как следует встряхнёшь. Раз уж сами уже встряхнуться не можем.

Полдень мы встретили на плато, нагретом злым афганским солнцем. Недалеко пролегало неширокое русло давно высохшей реки. Мы продвигались и видели тут и там кривоватые, мёртвые деревца, пучками разбросанные по иссохшей, каменистой местности. То и дело натыкались на пеньки.

Видимо, когда-то здесь рос лесок, но теперь местные выбирали отсюда остатки высушенной солнцем древесины.

Воздух дрожал, густой и обжигающий. Я шёл в центре строя, в основной группе. Чувствовал спиной тяжёлый, недобрый взгляд «Громилы».

Впереди, на два десятка шагов, в головном дозоре бесшумной тенью скользил Артём Лисов по кличке «Фокс». Он двигался осторожно и быстро, читал местность, словно книгу.

Он иногда, не оборачиваясь, поднимал руку: сжатый кулак — «стоп», растопыренные пальцы — «внимание», плавное движение ладонью в сторону — «обходить». Я дублировал его сигналы для своих, голосом тихим, но чётким. Он слышал и почти незаметно кивал. Так, без слов, мы начали выстраивать контур понимания. Профессионал признаёт профессионала, даже сквозь стену недоверия.

«Громила» за моей спиной что-то пробурчал. Что-то неразборчивое, но по тону — злое и презрительное. Я не обернулся.

«Тихий», Олег Нестеров, наш замыкающий, шёл так, будто боялся раздавить землю. Его плечи были подняты к ушам, шея втянута. Парень был насторожен, как загнанный зверёк, чувствующий и опасность снаружи, и давление своей же стаи изнутри.

С флангов, чуть поотстав, двигались «Учёный» Игорь и «Ветер» Котов. Эти двое были не из гороховских. Служили во втором отделении под началом старшего сержанта Феди Буйнова. Оба невольно держались ко мне ближе, словно стараясь найти точку опоры и отгородиться от гороховских бойцов.

Очень скоро мы достигли предполагаемого места пропажи подростка, указанного нам по условным знакам, главным из которых был несколько более плотный, но почти полностью сухой лесок.

— Внимание на землю, на камни. Ищем любые следы, всё что попадётся, — сказал я, — отпечаток обуви, обломанную ветку, пятно.

«Фокс» впереди внезапно замер. Не вжался в землю, а просто остановился, став частью пейзажа. Его рука медленно поднялась — «внимание». Некоторое время он рассматривал землю, а затем указала чуть в сторону от тропы, сквозь неплотные сухие стволики низкорослых веток и к хаосу крупных валунов, лежащих у очень пологого и плавного подножия гор и скал.

Мы подошли. С первого взгляда место казалось неприметным. Но Фокс почти сразу что-то увидел. Он присел на корточки, не касаясь земли руками.

— Волочили, — произнёс он тихо, без эмоций, когда группа рассредоточилась вкруговую, а я приблизился к нему. Его палец обвёл участок сбитой, примятой полыни. — Двоих. Одного — легко.

— Второй сопротивлялся, — дополнил я, прочитав след.

— Точно, — секунду погодя сказал Фокс и как-то недоверчиво и быстро зыркнул на меня.

Вдруг я почувствовал, как за спиной кто-то навис. «Громила» шумно дышал через нос, как бык.

— На позицию, боец, — обернулся я к нему.

— Пусто тут, нету ничерта, — ответил тот недовольным, злым тоном. — Чего дурью мается?

— На позицию, — приказал я. Приказал не потому, что чувствовал явную опасность, а лишь чтобы обозначить свой командирский статус.

Громила с Фоксом переглянулись. Некоторое время Громила, казалось, хотел мне что-то сказать, но не решился. Лишь вернулся на свою позицию и сел на колено, взвесив в руках свой РПК.

Потом Фокс показал на глубокий, соскользнувший след каблука, оставшийся на рыжей земле под тонким слоем пыли. Рядом — несколько тёмных, смазанных и запёкшихся пятен, кое-где присыпанных свежим песком. Кто-то пытался скрыть следы крови.

— Крови мало, — отметил я. — Не смертельно. Или успели перевязать.

— Или добивали не здесь, — холодно парировал «Фокс».

— Фокс, гля, — приблизился Учёный.

«Учёный», Игорь, показал нам обломок металла. Это была верхняя треть клинка от афганского пуштунского ножа — «карда». Слом был неровным, злым, с зазубринами. Металл ближе к обуху был тёмным от чего-то липкого.

— Смотри, что нашёл, — вновь обратился он не ко мне, а к Фоксу, — оружие сломали в схватке.

Бойцы взаимодействовали, казалось, минуя меня. Встревать я не стал. Лишь принялся следить за их совместной работой. Уже на пути сюда я заметил, как хорошо сформировалось боевое слаживание между гороховцами. Они двигались чётко, тихо и понимали друг друга чуть не с полувзгляда.

— Да, вижу, — Фокс принял осколок. — Труп тащили вон туда, к скальнику. Без стрельбы. Тихая работа.

— Идём по следу, — приказал я. — «Фокс», головной дозор, пятьдесят метров. «Громила» — ты сзади, смотри под ноги и на скалы сверху. Остальные — между нами, интервал семь метров. Из вида друг друга не терять.

Мы двинулись дальше. Теперь «Громила» шёл, прикусив язык, но его огромная фигура уже не излучала тупой агрессии, а была собранной, готовой к действию. Казалось, пулемётчик «почуял» задачу наравне с остальными и теперь ловил мои команды на лету и выполнял их с отточенной, солдатской чёткостью.

Вражда враждуой, а дело — делом.

След привёл нас к неглубокой расщелине, прикрытой нависающим камнем. Фокс замер у входа, затем кивнул.

Когда мы приблизились и я приказал бойцам рассредоточиться, то почувствовал знакомый запах. Запах войны. Здесь пахло смертью, пылью и ещё чем-то сладковато-кислым — разлитым в спешке маринадом из тушёнки или испорченными фруктами.

В расщелине, кое-как присыпанные крупным щебнем, лежали три тела.

Двое — в потрёпанной, пропылённой афганской одежде. Худые, с впалыми щеками. Их лица были искажены гримасами боли и удивления. Одному перерезали горло. Второго ударили в спину, пронзив сердце. Кровь на их одежде запеклась тёмными пятнами.

Третий был другим. Камуфлированные брюки и куртка хорошего пошива, не местного. На поясе — пустой подсумок. Лицо полное, с короткой аккуратной бородкой. Однако на нём навсегда застыли синяки и кровоподтёки. Он лежал на боку, но причина смерти оказалась той же — колотые раны. Но в отличие от первых двух тел, это оказалось буквально истыкано куда придётся.

Тишина повисла густая, как смола. Было слышно, как «Тихий» сглотнул комок в горле. «Ветер» отвернулся, стараясь дышать ртом.

«Фокс» присел рядом с пакистанцем, не касаясь его. Его движения были медленными, изучающими.

— Двоих этих убрали тихо, — констатировал он, кивком указывая на местных. — Этого убили в рукопашном бою.

— Странная компания, — заметил «Тихий», — двое оборванцев и спец какой-то. Это ж кто их так?

— А ты уверен, — спросил я, поднимая на «Тихого» взгляд, — что они были из одной компании?

Фокс угрюмо задумался.

«Учёный», побледневший, но собранный, указал на пустой подсумок. — Оружие забрали. Документов нет. Кто они?

— Те, кого искали, — сказал я тихо. — И те, кто искал. — Я наклонился к пакистанцу. Верхний карман куртки был расстёгнут. Внутри, в пыли, лежал плоский стальной портсигар. Я достал его носовым платком. На крышке аккуратной гравировкой была выведена вязь на урду и цифры: «17−84-А». Номер партии.

Я сунул портсигар во внутренний карман. Поднял взгляд. «Фокс» смотрел прямо на меня. В его обычно пустых глазах я увидел не вопрос, а понимание. Он всё прочёл: и мои действия, и значение этой находки. «Громила» же уставился на портсигар в моём кармане, потом на меня.

— Значит, не пацана ищем, — хрипло прошипел «Громила». Он уже не бузил. Он констатировал.

— Итак, — я поднялся от тел. — Что мы имеем? Три трупа, которые пытались скрыть второпях. Скорее всего, в темноте, потому плохо вышло. Следы и кровь, которую тоже пытались смазать.

— Одна банда душманов напала на другую, — задумался Громила. — Чего тут расследовать? Итак всё понятно.

— Этот на душмана не похож, — кивнул я на мёртвого пакистанца.

— А ты че, товарищ прапорщик, — рассмеялся Громила, — много дохлых душманов видал? Они ж разношёрстные. Кто как оборвышь, кто как настоящий спецназ. У кого на что тяму хватит.

— Да приходилось видеть. Дохлых душманов, — отрывисто сказал я, — и пакистанцев тоже. Этот — спец. Кадровый военный, не из местных.

— Это ж с чего ты взял, прапор? — расслабился Громила. — Унюхал?

Я опустился к трупу. Аккуратно отвернул рукав левой руки, под которым уже давно кое-что заметил. Там, на внутренней стороне предплечья красовалась татуировка, изображавшая злобного бульдога с сигаретой в острых зубах.

— Унюхать легко тебя, Хворин, — сказал я, ухмыляясь, — вот. Этот проходил службу в морской пехоте США. Бульдог — их символ.

Громила поморщился и отвернулся. Забубнил что-то о том, что на заставе не только он один воняет. И вообще, намешало бы нормальную баню срубить, а не то что есть сейчас.

— Этот на америкоса не похож, — сказал Фокс. — Больше на араба.

— Араб и есть, — кивнул я. — Возможно, наёмник. Пакистанский.

Я поднялся. Приказал:

— Осмотримся. Может, ещё чего найдём. Может, даже следы мальчишки.

Тропа сузилась до козьей стёжки, впиваясь под тёмный, нависающий, словно каменный козырёк, карниз.

Спустя полчаса поисков Фокс, наконец, нашёл отпечаток обуви. Слишком маленький для взрослого мужчины. Оценив направление, мы быстро пошли по вероятному маршруту.

Пусть никаких иных следов неизвестных мы не обнаружили, зато картина складывалась более-менее ясная. Парнишка увидел то, что не должен был увидеть — разборки между двумя странными группировками. И, судя по тому, что его следы уходили в горы, попытался скрыться. Однако, раз уж домой не вернулся, было непонятно, вышло ли у него.

Впереди, на корточках, замер «Фокс», его узкая спина в выцветшем маскхалате была напряжена. Он изучал грунт перед собой, застыв, как сторожевой пёс.

Я подал знак рукой — стоп. Группа замерла позади. «Учёный» и «Ветер» прижались к скале, снимая с предохранителей автоматы с негромким, но чётким щелчком. «Громила», тяжело дыша в спину «Тихому», буркнул что-то невнятное про «пустую трату времени».

— След ведёт дальше, — проговорил Фокс негромко, — вижу ещё один отпечаток. Он продолжал идти этой дорогой.

— Здесь может быть опасно, — проговорил я, осматривая слишком крутой склон над нами и каменную осыпь, которая, казалось, держалась на одном только честном слове. — Вон там, спустимся ниже и обойдём.

— Потеряем след, — не глядя на меня покачал головой Фокс. — Я проверю сам.

— Отставить, Лисов, — строго сказал я, — возвращайся. Обходим.

Лисов выпрямился. Обернулся.

— Не дрейфь, товарищ прапорщик, — сказал он холодным, сухим тоном, — тропа, кажется, надёжная. Пройдём тихо, ни травинки не заденем.

— Фокс у нас везде без мыла залезет, — сально пошутил Громила откуда-то с хвоста цепи.

— Отставить, — похолодел я тоном, но Фокс, казалось, и не хотел меня слушать. А потом сделал ещё шаг.

И этот шаг заставил моё чутьё просто взвыть от чувства надвигающейся опасности. Я кинулся к нему. Нас с Фоксом разделяли не более пяти метров.

Не замечая меня, Лисов сделал и второй шаг.

Его сапог, тяжёлый, подбитый железными скобами, наступил на рыхлую, неестественно ровную подушку из мелкого щебня. И провалился. Неглубоко, но достаточно, чтобы запустить цепную реакцию. Раздался не громкий щелчок, а какой-то сухой, костяной скрежет — будто лопнула натянутая жила.

Я и крикнуть не успел, как скрытая в пыли тонкая верёвка, словно чёрная змея, дрогнула и натянулась под давлением солдатского сапога. Где-то выше, под осыпью, с глухим стуком выскочил из расщелины короткий, толстый кол. А потом масса камней медленно, как-то нехотя сдвинулась и поплыла вниз, прямо на нас.