Пограничник. Том 14: На заставе "Рубиновая"

Глава 15

Новое утро встретило меня прохладой и резким запахом сирени, густо висевшим над палисадником у штаба. Воздух был чистым, будто вымытым ночным дождем, и в нем уже чувствовалась та особенная, предпраздничная легкость, которая бывает только перед Первомаем.

Прошли курсы. Прошли экзамены. Четыре месяца с той истории с Горбуновым и хлебными шахматами промчались так же быстро, как целая жизнь.

К слову, за это время ничего особенного не происходило. Пусть бдительности я не терял, но похоже, КГБ бросило любые попытки разработать меня. По крайней мере, капитана Орлова я давно не видел. Да и в такой хороший день, признаться, думать об этом не хотелось.

А день был пятничным. Тридцатое апреля. Завтра Первомай, и даже здесь, у ворот училища, чувствовалась эта предпраздничная атмосфера, которой сегодня дышал весь город.

Сегодня мне дали увольнительную, стандартную, на двадцать четыре часа. Пройдут праздничные дни, и я, уже получивший назначение в свою мангруппу, сяду на поезд и отправлюсь в Таджикскую ССР, а потом и за речку, в Афганистан. На заставу четвертой мангруппы. На свое новое место службы.

Я вышел из ворот училища, и тяжелая створка с глухим лязгом захлопнулась за моей спиной. Я снял свою пограничную фуражку, потом стряхнул с погона пылинку. Парадный китель, отстиранный и выглаженный в ходе бессонной ночи перед увольнительной, сидел безупречно. Сапоги блестели в косых лучах весеннего солнца.

Порадовавшись приятному ветерку, я надел фуражку. Привычным движением проверил, на месте ли документы во внутреннем кармане.

Мне нужно было на вокзал. Через сорок минут прибывал поезд. А вместе с ним — очень важный гость.

Я сделал шаг по асфальту, еще мокрому от ночной влаги, и тут боковым зрением поймал знакомый силуэт. У тротуара, в тени, что отбрасывала покрытая свежими листочками огромная акация, стояла красная «четверка». А рядом с ней, прислонившись к крылу и скрестив руки на груди, — Лида.

Она была в форме. В парадном кителе лейтенанта КГБ с аккуратно подшитой юбкой. Фуражки на голове не было, и темные волосы, собранные в тугой, не по-девичьи строгий узел, отливали темной медью под солнцем.

Она смотрела прямо на меня, и выражение на ее лице было не служебно-холодным, а каким-то… сосредоточенно-напряженным. Губы плотно сжаты, брови чуть сведены. В ее позе читалась нерешительность, которую она силой воли превращала в официальную выжидательность.

Она дождалась, пока я приближусь на три шага, и тогда выпрямилась, оторвавшись от машины.

— Прапорщик Селихов, — голос ее прозвучал ровно, но без привычной металлической нотки. Было в нем что-то приглушенное. — Поздравляю с окончанием курсов.

— Спасибо, — кивнул я, останавливаясь. — Товарищ лейтенант.

Пауза повисла между нами, густая и неловкая. Она первая ее нарушила, резким движением открыв пассажирскую дверь «жигуленка». Скрип петли прозвучал оглушительно громко в утренней тишине.

— Мне необходимо обсудить с вами один вопрос, — сказала она, глядя куда-то мимо моего плеча. — По пути. Садитесь, пожалуйста.

Я бросил взгляд на циферблат наручных часов. Стрелки неумолимо ползли вперед.

— У меня встреча на вокзале через сорок минут, — сказал я, давая ей понять, что время не резиновое.

— Успеем, — она наконец посмотрела мне в глаза. В ее взгляде не было ни просьбы, ни приказа. Там стояла какая-то нервная решительность. — Это важно. Для вас.

Для меня. Интересно, что она под этим подразумевала? Новую игру Орлова? Или нечто иное? Можно было бы подумать, что все это — и ее появление, и эта странная просьба, — и есть новый виток игры комитетчиков, однако я склонялся к тому, что это не так. Не стали бы они использовать в своих планах уже серьезно засветившуюся Лиду.

— Пожалуй, я откажусь, — проговорил я спокойно и беззлобно. — Извините. Мне нужно поторопиться, чтобы успеть на автобус.

Я было обернулся, Лида сделала такое движение, будто хотела схватить меня за руку, но в последний момент не решилась. Вместо этого сказала:

— Могу вас подбросить!

— На очередную конспиративную квартиру? — ехидно пошутил я, чуть обернувшись.

Лида нахмурилась.

— Не смешно, товарищ Селихов, — сказала она тоном настоящей обиженной девушки. — Думаете, у меня не было проблем после того случая?

— Проблемы случаются с каждым. Бывайте, Лида.

Чувствуя на себе нервный, лихорадочно бьющийся взгляд Лиды, я энергично зашагал прочь.

— Зеркало! — внезапно крикнула она мне вслед.

Я нахмурился. Замер на полушаге, а потом обернулся. Посмотрел на девушку. На фоне огромной акации и собственной машины Лида казалась совсем крохотной. Какой-то незначительной.

— Помните? Вы говорили, что бы я спросила об этом у Орлова.

— И как? — спросил я.

— Едемте, — она опустила взгляд к сырой земле, — я все расскажу.

Я не колебался. Быстро сложив в уме два и два, вернулся к машине и опустился на переднее пассажирское сиденье, сквозь открытую и будто позабытую дверь.

Салон пах все теми же старым пластиком, бензином и теперь — ее духами. Легкими, почти неуловимыми, с каким-то холодным оттенком. Она села за руль, щелкнула замком зажигания, и двигатель с громким, отрывистым звуком ожил.

— Пристегнись, — бросила она, не глядя, и включила первую передачу.

Машина двинулась с места, и я откинулся на сиденье, глядя в боковое стекло на проплывающие мимо знакомые, но уже ставшие чужими фасады корпусов училища.

— Меня переводят. В Минск, — проговорила вдруг девушка, не отрываясь от дороги. — Должность пониже, но я сама попросилась.

— Кажется, это не имеет никакого отношения к «Зеркалу», — суховато ответил я.

Лида лишь на мгновение зыркнула на меня раздраженным взглядом.

— Не ведите себя как бесчувственный чурбан, Селихов.

— Вы уговорили меня ехать с вами, чтобы я вам посочувствовал? — беззлобно спросил я.

Девушка хотела было что-то сказать, но не решилась.

Вдоль асфальтовой дороги стояли высокие стройные тополя. Их тянущиеся к небу ветви уже покрывала робкая зелень.

— Я сочувствую, — сказал я, — но это ничего не меняет, Лида. Мы пришли к результатам, к которым пришли.

— Извините меня за мою несдержанность, — ответила она, немного помолчав.

— Ничего.

— Орлова отстранили от связанного с вами дела, Селихов, — внезапно, несколько поникшим голосом, ответила она. — Отстранили несколько месяцев назад. Он давно уехал из города. Но…

— Вы спрашивали его про «Зеркало»?

Девушка покачала головой.

— Он поручил мне передать дела помощнику другого офицера КГБ. Дела носили гриф «Янус-1» и «Янус-2». В них было о вас и вашем брате, Александр.

— Дела должны быть секретными. Неужели Орлов собственноручно отдал их вам? — спросил я.

— Кажется, — Лида поджала губы, — кажется, ему было совершенно все равно.

— И вы в них заглянули, — не отводя взгляда от вида за стеклом, сказал я.

Девушка как бы пропустила этот вопрос мимо ушей. Вместо этого сказала:

— Начальника военкомата, куда вы призывались, несколько месяцев назад арестовали. В пояснительной записке, что прикрепили к протоколу его допроса, отмечается некая связь с тем самым «Зеркалом». Отмечается, что вы, Александр, можете быть «спящим агентом возможностей». Что бы это ни значило. Быть, и даже не подозревать об этом.

— За то, что вы сделали, — проговорил я, совершенно не удивившись новой информации, — вам грозит уголовный срок.

— Никто не знает, что я смотрела, — ответила она, немного погодя. Потом глянула на меня. — Надеюсь, что и не узнает.

— Не узнают, — подтвердил я.

Некоторое время мы ехали молча. Лида выглядела так, будто хотела сказать еще что-то, но постоянно не решалась. Я же спокойно обдумывал новые обстоятельства.

Вряд ли кто-то, кто спланировал все наше с Сашей участие в «Зеркале», беспокоился о личностях «агентов возможностей». Им совершенно неважно было, кто именно им станет — я или кто-то другой. Возможно, им нужны были близнецы. Возможно, просто братья, связанные крепкими кровными узами. Но, признаться, я посчитал, что все это не так важно. Главный вопрос заключался в том: что от нас хотели. Или хотят.

Призывников, отобранных в погонные войска, проверяют хорошо. Вербовка такого человека заранее просто невозможна. А это значит, начало процессу вербовки положило именно наше разделение. А ее окончанием станет событие, когда один из нас окажется в беде, а второго настоятельно попросят что-то сделать взамен на спасение первого. И так как этого еще явно не произошло — время еще есть.

К тому же, с точностью нельзя было сказать, станут ли люди, связанные с ЦРУ или ISI, «просить» меня или Сашу о чем-то. Если дело связано с «Пересмешником» — то возможно, что нет. Но даже это обстоятельство не повод расслабляться. Чуйка подсказывала мне, что главное испытание еще впереди.

— Зачем вы пошли на такой риск? — спросил я, когда Лида повернула к привокзальной площади. — Ради чего?

— Я не профессионально себя повела, — ответила она, только после того как припарковала машину в свободном кармане, — и по отношению к вам тоже. Я… я не должна была рассказывать Орлову… Вы… Вы ведь выполнили свою часть уговора. А я…

Я вздохнул. Взялся за крючок открытия двери. Щелкнул им и со скрипом открыл дверь. Девушка все это время не сводила с меня глаз.

— Вы не должны мучать себя чувством вины, — сказал я. — Во-первых — в этом нет никакого смысла. Во-вторых — то дело давно минувших дней. Прощайте, Лида.

Я вышел из машины, щёлкнул дверцей.

Уже было пора — через десять минут ее поезд.

Я собирался уже идти на перрон, но услышал с другой стороны машины и второй щелчок.

Обернулся. Лида тоже вышла. Закрыла свою дверь и стояла, поправляя ремень кителя. Смотрела не на меня, а куда-то поверх крыши вокзала.

Вокзал гудел, как растревоженный улей. Приятно пахло мокрым после ночного дождя асфальтом. Тянуло угольной пылью. Откуда-то доносились приятные запахи жареного мяса и печеных пирожков.

— Лейтенант? — спросил я.

Она медленно перевела на меня взгляд. В ее глазах не было ни служебной строгости, ни холодности, что была в конспиративной квартире. В них тускло поблескивала усталость. И что-то еще. Более хрупкое.

— Я… Я солгала вам, — проговорила она тихо, но отчётливо, еще не крича, но пересиливая голосом шум толпы на привокзальной площади. — Не могу так оставить. Две минуты. Хочу сказать правду.

Я вздохнул. Кивнул на угол здания, подальше от основного потока людей. Мы отошли туда. Она шла рядом, не глядя по сторонам, заложив руки за спину — офицерская привычка.

— Мой перевод — это не просто перевод, — начала она сразу, без предисловий. Голос у нее был ровный, но лился натужно, будто она заставляла себя говорить. — Мне… рекомендовали сменить обстановку. После истории с Орловым ко мне есть вопросы.

Она вынула руки из-за спины и положила их на подол юбки. Стала неловко теребить собственные пальцы, будто бы не осмеливаясь поднять на меня взгляд.

— Я испортила карьеру, пытаясь ее сделать, — продолжала она и наконец подняла взгляд. Глаза ее внезапно заблестели. — Вот и вся ирония. Анекдот, да?

Я промолчал. Ждал, к чему она ведет.

— Я завидую ей, — ее голос стал чуть тише. Она снова отвела взгляд, на этот раз на ржавые рельсы, уходящие в дымку. — Ведь вы здесь из-за нее? Вы обмолвились, что обручены.

— Это не имеет отношения к нашим делам, Лида, — сказал я спокойно.

— Я понимаю-понимаю… — поторопилась ответить она. — Но завидую. Вы… От вас исходит такая внутренняя сила, Саша. Кажется… Кажется, ничто на свете не может вас сломить… И… Признаюсь, я редко, очень редко встречаю таких людей, как вы. Особенно в вашем возрасте… И…

Внезапно девушка недоговорила. Только отвернулась и принялась утирать мокрые глаза.

Я молчал.

Потом она резко сунула руку в карман кителя и достала маленький, сложенный вчетверо листок. Протянула мне. Я взял. Бумага желтоватая — видимо, оторванный уголок тетрадного листа.

— Имя офицера, которому передали ваше дело. Я подслушала, когда Орлов жаловался кому-то по телефону, — отчеканила она, пытаясь унять собственный голос. — Возможно. Возможно, это убережет вас в будущем…

Я сунул листок во внутренний карман гимнастерки. Кивнул.

— Спасибо, Лида, — сказал я. — Считайте, мы квиты.

Она хотела что-то ответить, но в этот момент я увидел ее.

Наташу.

Она вышла из потока пассажиров и замерла под ступенями. Улыбка застыла у нее на лице. Она была в голубом, по-весеннему ярком платье и коротеньком жакете.

Наташа увидела меня в парадной форме, и ее глаза засветились такой чистой, неподдельной радостью, что у меня кольнуло под ложечкой. Но этот свет погас в долю секунды, как перегоревшая лампочка.

Ее взгляд перескочил на Лиду. На ее парадный китель КГБ, на ее собранную, строгую фигуру, на то небольшое расстояние между нами, которое казалось интимным из-за серьезности наших лиц.

Я увидел, как губы Наташи дрогнули. Как улыбка стала натянутой, формальной. Как она сделала шаг, потом еще один, уже медленнее. Она подходила, и я буквально чувствовал, как по ее щекам ползет незримая краска смущения, а в глазах закипает очевидный вопрос: «Кто это?»

Лида, опытный оперативник, среагировала мгновенно. Ее взгляд скользнул по Наташе, и я видел, как в ее глазах что-то щелкнуло — не профессиональная оценка, а быстрое, почти женское понимание.

Понимание чужой боли, которую она сама невольно причинила. Все ее внутреннее напряжение, вся важность момента разбились об простую, как мир, ревность.

Лида выпрямилась так резко, словно по команде «Смирно». Ее лицо стало каменным, непроницаемым.

— Все, товарищ прапорщик, — ее голос прозвучал громко, четко, по-уставному. — Вопрос решен. Не задерживаю. Счастливого пути.

И тогда она сделала нечто совершенно неожиданное. Резко, отрывисто, она поднесла руку к голове и отдала мне честь. Это был жесткий, деревянный жест, полный отчаяния и желания немедленно восстановить субординацию между нами.

Потом она кивнула Наташе, развернулась и зашагала прочь. Она не бежала, но шла так быстро, так прямо, будто отступала с поля боя в организованном строю.

Я проводил ее взглядом, потом обернулся к Наташе. Она стояла, сжимая ручку своей сумки так, что костяшки пальцев побелели.

— … Привет, — сказала она. Голос был тонким, как ледышка. — Ты такой… При параде.

Я сделал шаг к ней, преодолевая расстояние, которое вдруг стало казаться огромным. Взял ее руки в свои. Они были холодными.

— Наташ, — сказал я и постарался вложить в голос все то теплое, что было начисто вытравлено из него за все месяцы службы. — Ты зря переживаешь. И зря думаешь лишнее.

Она молчала, глядя куда-то мне на китель, на уровень пуговиц.

— Для меня важна лишь ты, — добавил я тише.

Она покачала головой, не поднимая глаз.

— Я не… Я не ревную, просто…

— Знаю, — перебил я. И заставил себя улыбнуться. Старой, знакомой ей улыбкой. — Помнишь, тогда, в парке, перед моим отбытием за речку. Ты сказала, что ревнуешь меня даже к голубям, потому что я на них смотрю дольше, чем на тебя.

Она наконец подняла на меня глаза. В них было удивление. У уголков губ появились едва заметные морщинки, которые бывали у нее, когда она на меня обижалась.

— Так вот, — продолжил я, глядя прямо ей в глаза, стараясь дотянуться взглядом до той самой Наташи. Наташи из моей прошлой жизни, — с тех пор я смотрю только на тебя.

Я снова улыбнулся. Добавил:

— А на голубей только через плечо.

Мгновение она смотрела на меня серьезно, изучающе. Потом уголки ее губ дрогнули. Потом еще раз, но уже сильнее. И наконец, она прыснула. Сдавленно, неохотно улыбнулась.

— Дурак… — выдохнула она, и я почувствовал, как ее пальцы наконец разжались. — Ну ладно. Покажешь мне город? В Алма-Ате я не бывала.

Я улыбнулся ей в ответ. Взял ее сумку-саквояжик. Почувствовал, как ее теплая, хрупкая ручка легла в мою вторую, свободную ладонь.

Мы пошли, и ее плечо снова, как и должно было быть, легонько касалось моего.

— А кто была та девушка? Ты так и не рассказал, — проговорила Наташа несколько смущенно.

— Обязательно расскажу, Наташ, — ответил я, щурясь от теплого весеннего солнца. — Это длинная история. Очень длинная. Но тебе понравится.

— Думаешь? — хитровато глянула на меня Наташа.

— Конечно, — излишне убежденно, даже несколько театрально ответил я. — Но придется опустить некоторые, самые страшные моменты.

— Дурачок… — разулыбалась Наташа.

Мы вышли на площадь, залитую колючим апрельским солнцем. Наташа шла рядом, сжимая мою руку. Ее пальцы были теплыми, чуть влажными. Она щурилась, глядя на толпу, на машины, на синеву неба. Я чувствовал, как напряжение от встречи с Лидой понемногу уходит из ее плеч, растворяется в этом предпраздничном шуме и суете.

— Значит, ты будешь здесь до конца праздников? — спросил я.

— Угу. Поживу в общежитии мединститута. У подружки. А ты уезжаешь уже завтра?

— Ночью, — ответил я с улыбкой. — До завтрашнего вечера я весь в твоем распоряжении.

— Куда пойдем сначала? — спросила она, когда мы немного помолчали, прохаживаясь по бровке площади. — Может, в парк? Или…

Она не договорила.

Сбоку, разрезая гул площади, прозвучал голос. Радостный, громкий, поставленный. А еще — знакомый.

— Селихов! Александр! Ты?

Я обернулся.

— Ну надо же, какая встреча!

К нам, приветственно размахивая газетой, шел майор Искандаров.