Пограничник. Том 14: На заставе "Рубиновая"

Глава 4

— Отойдите, быстро, — скомандовал я Ирине, опускаясь рядом с Геннадием и щупая пульс у него на шее.

Боковым зрением я видел Лиду. Та застыла у стены, как изваяние. Её лицо было белым, как мел. Но в глазах не было паники. В них была холодная, ясная мысль. Она смотрела на Геннадия, на кровь, на меня. И я видел, как в её голове с математической точностью складывается картина происшествия. Оцениваются риски. Варианты. Последствияя

— Жив, — бросил я через плечо, когда аккуратно перевалил Геннадия на спину. Бросил больше для Лиды, чем для Ирины. — Пульс есть.

Потом проверил дыхание. Наклонился ухом ко рту, глядя на грудную клетку. Она едва заметно поднималась. С трудом, прерывисто, но поднималась.

Раны на голове я не видел, но темные волосы Геннадия пропитались кровью с правой стороны черепа. Красные, толстые змеи уже сползали ему на лицо.

Осмотрев голову здоровяка, я констатировал:

— Рассечение скальпа. Такие раны всегда кровят как чёртов фонтан. Страшно, но не смертельно, если вовремя остановить кровь. Ну и, скорее всего, сотрясение словил.

— С-сделайте что-нибудь, — просипела Ирина сквозь слезы.

— Отодвиньтесь, — сурово сказал ей я, — дайте ему больше воздуха.

Лида сорентировалась быстро. Она подала мне махровое полотенце, висевшее на вешалке. Я просто прижал рану на голове Геннадия плотным валиком из полотенца и крепко зафиксировал ладонью, создавая постоянное давление.

В этот момент на лестничной клетке раздался звук открывающихся дверей.

Сначала там послышались неуверенные шаги, потом голос, старческий, испуганный: — Иринка? Там что случилось? Кричал кто-то…

Дверь была распахнута. Картина оказалась ну очень живописная: — я в крови, на полу бездыханное тело. Ну а еще две женщины: одна рыдает, другая застыла в прехожей у стены. Красота, ни дать ни взять. Настоящая уголовщина.

Я не оборачивался. Слышал, как Лида резко вышла на площадку. Её голос, ещё секунду назад леденяще-тихий, приобрёл чёткие, властные интонации.

— Всем добрый вечер. У нас ЧП. Прошу не мешать и отойти.

— Да кто вы такая? — пискнул другой голос, женский.

— Что с Геной? Он опять?

— Батюшки, кровь!

Послышался шорох, звук расстёгивающейся сумки. Видимо, Лида доставала удостоверение.

— Я лейтенант Комитета Государственной Безопасности, — её голос прозвучал металлически-ровно, без дрожи. Идеальный инструмент для усмирения толпы. — Ситуация под контролем. Происшествие фиксируется. Прошу всех проследовать в свои квартиры. Для вашей же безопасности. Если потребуются свидетельские показания — к вам обратятся.

— Да вы что… — в голосе соседа послышался уже не страх, а подобострастный ужас. — А Генку убили что ли⁈

— А я говорила! Говорила, что найдется на него управа! — Зазвучал другой, женский, полный злорадных ноток.

— Прошу всех проследовать в свои квартиры! — Повторила Лида с напором.

Соседи еще чуть-чуть погомонили, пошептались, и все же поддались Лидиным уговором. Я услышал как двери нехотя захлопываются.

Тогда Лида вернулась в прихожую, оставив дверь открытой. Потом подошла к Ирине, опустилась рядом, не касаясь её.

— Ирина Васильевна, — сказала она твёрдо, но без резкости. — Вам нужно взять себя в руки. Сейчас я вызову скорую и милицию. У вас есть телефон?

— Там… В зале… — Вскхипнула Ирина.

— А патечка? — Спросила девушка.

Ирина, всё ещё в ступоре, беззвучно пошевелила губами, потом ткнула пальцем в сторону кухни. Лида встала и исчезла, вернувшись через мгновение с зелёной жестяной коробкой с красным крестом. Вытащила бинт, вату, пузырёк с йодом. Потом села обратно к Ирине, взяла её за подбородок, внимательно осмотрела синяк под глазом.

— Это он? — тихо спросила Лида, показывая на Геннадия.

Ирина кивнула, и по её лицу потекли тихие, молчаливые слёзы. Лида, не выражая ни жалости, ни осуждения, смочила вату и начала аккуратно стирать с лица женщины слой тонального крема, обнажая сине-багровый фонарь. Документировала. Собирала улики. Делала свою работу.

Тем временем, под моей ладонью застонал Геннадий.

Это был низкий, животный звук, идущий из самой глубины его грудной клетки. Его веко дёрнулось. Я ослабил давление, но не убрал руку.

— Не двигайся, — сказал я ровно. — У тебя травма головы. Лежи спокойно.

Он открыл один глаза. Второй заплыл сразу. Взгляд был мутным, плавающим, каким-то неосознанным. Он смотрел в потолок, моргая, пытаясь понять, где он и что с ним. Потом его зрачок медленно поплыл в мою сторону. Геннадий будто бы заново увидел и рассмотрел мою форму, моё лицо, руку, прижатую к его голове.

И тогда по его лицу пробежала судорога чистого, настоящего ужаса. Того самого, что сильнее боли. Инстинктивный страх существа, познавшего превосходство хищника.

Он попытался отодвинуться, слабо, беспомощно. Из его пересохших губ вырвался сиплый, сдавленный звук:

— Не… не бей… больше не надо… прошу…

Он не помнил, что произошло. Он помнил только боль, падение и меня. И этого было достаточно.

— Я не буду тебя бить, — сказал я, всё тем же ровным, бесцветным голосом, — Ты упал и треснулся головой. Я останавливаю кровь. Лежи смирно.

Он замер, будто бы не понимая моих слов, но повинуясь тону. Дыхание его стало чуть глубже. Взгляд начал проясняться, наполняясь не только страхом, но и тупой, бьющейся в голове болью. Он застонал снова, уже осознанно.

Потом Лида вызвала скорую и милицию. Я принял решение, не трогать Геннадия. Оставить его лежать на в прихожей, чтобы лишний раз не перемещать без острой необходимости.

Женщины же, скрылись где-то в зале. Лида успокаивала Ирину, и, насколько я мог услышать — ее ребенка.

Через какое-то время, с улицы, разрезая вечернюю тишину, донёсся сначала отдалённый, а потом нарастающий вой сирены. Не одной. Двух.

— Быстро они сегодня, — вернулась Лида в прихожую. — Как он?

— Жить будет, — проговорил я, осматривая, не остановилось ли кровотечение.

Геннадий, при этом, потерял всякую свою спесь и брутальность. Он кривился и постановал. И вечно просил больше его не бить. Ну прям умирающий лебедь, не дать не взять.

Услышав серены, Лида вздохнула, но не с облегчением, а с четким осознанием того, что ее работа здесь только начинается. Она встала, поправила пальто, одним движением пригладила волосы. Её лицо снова стало официально-непроницаемой маской.

— Моя очередь, — коротко бросила она мне, направляясь к двери, — пойду встречать гостей. А ты, Селихов, лучше лишний раз рот не открывай. Понял?

— И в мыслях не было, — хмыкнул я, глядя на посерьезневшую сверх всякой меры девушку.

Почему-то ее образ показался мне забавным.

Я оставался на корточках, прижимая окровавленное полотенце к голове Геннадия, который смотрел на меня снизу вверх полными слепого ужаса глазами. Ирина тихо плакала в в зале. Шептала что-то своему ребенку.

А с лестничной клетки уже доносились тяжёлые, быстрые шаги и грубый, привыкший ко всему голос:

— Где тут у вас «неприятность»? Показывайте давайте!

После того, как уехала скорая — увозя в полубеспамятстве Геннадия, а за ней и милицейский и учаськлвый — в квартире наступила тишина. Глубокая, вымотанная, опустошающая тишина, которая оседает после катастрофы. Она висела в воздухе, перемешанная с запахами йода, табачным духом и ещё не развеявшейся железистой кровавой вони.

Ирина стояла посреди комнаты, обняв себя за плечи, и смотрела на пятно на линолеуме. Его уже оттерли до бледно-розового оттенка, но контур оставался. Она смотрела на него, не мигая, будто пыталась расшифровать в этих разводах ответ на какой-то свой, страшный вопрос.

Я молча взял веник и совок, стоявшие в углу. Начал подметать осколки разбитой чашки, валявшиеся у порога кухни. Звон стекла в тишине казался оглушительным.

— Не надо, — тихо сказала Ирина, не оборачиваясь. — Я сама…

— Сидите, — ответил я, не прекращая работы. — Вам нужно просто посидеть.

Она послушалась, опустилась на краешек стула у стола. Сидела с прямой, неестественной спиной, как солдат на гауптвахте.

Лида, тем временем, закончила у телефона в коридоре. Вернулась в комнату, поймала мой взгляд и едва заметно кивнула: вопрос с участковым и «гостями» из КГБ был улажен. Её версия — «бытовой конфликт, агрессор получил травму при задержании» — легла на благодатную почву. Никто не хотел разборок, особенно с упоминанием КГБ. Всё было чисто. По крайней мере на бумаге.

Я закончил с осколками, вынес их в ведро на кухне. Поставил на плиту закопчённый чайник. Пока он закипал, нашёл в шкафчике чашки, две сравнительно целые. Засыпал заварку из жестяной банки с цейлонским слоном.

— Сахар есть? — спросил я.

— В синей банке, — ответила Ирина голосом, в котором не было ни единой нотки.

Чайник засвистел. Я залил кипяток, поставил чашки на стол. Пар поднялся густыми струйками, упёрся в потолок и расплылся.

— Пейте, — сказал я, подвигая к ней чашку. — Горячее.

— Я… Я не могу… В горле комок… — Пожаловалась Ирина.

— Пейте. Вам сейчас нужно что-нибудь сладкое, — настоял я.

Она машинально взялась за ручку, обожглась, отдернула пальцы. Потом снова ухватила, уже не обращая внимания на боль. Сделала маленький глоток. Потом ещё один. И вдруг чашка задрожала в её руках так, что чай расплёскивался через край, оставляя тёмные пятна на скатерти. Она поставила чашку, с силой вжав в ее блюдце, и закрыла лицо руками. Плечи её затряслись. Но плача не было. Была тихая, беззвучная истерика, когда тело рвётся на части, а звука нет.

Лида отвернулась, сделав вид, что разглядывает узор на занавесках. Я ждал.

Через несколько минут дрожь утихла. Ирина опустила руки. Лицо было мокрым от слёз, но голос, когда она заговорила, оказался на удивление ровным, опустошённым.

— Он не всегда был таким, — сказала она, глядя в стену. — Сначала… приносил цветы. Говорил, что пожалеет меня, сироту. Помогал деньгами. Диме игрушки… А потом…

Она замолчала, сглотнув острый, будто грубый камень, ком в горле.

— Потом сказал, что я ему должна. Что я его обворовываю, если не… если не отдаю ему всю зарплату. Стал ревновать к соседям, к коллегам с фабрики. Говорил, что я смотрю на других. А потом… потом начал бить.

Она сказала это просто. Без пафоса. Как констатацию факта.

— Почему не ушла? — тихо спросила Лида, не оборачиваясь.

— Куда? — в голосе Ирины прозвучала не злоба, а искреннее недоумение. — У меня ребёнок. Съёмная эта квартира. На фабрике зарплата — сто двадцать рублей. Да и он… Он говорил, что найдёт, куда бы я не делась… Сделает так, что меня уволят. А Диме… Диме еще хуже сделает. Он говорил, он всё может. У него «друзья».

Она посмотрела на меня.

— Вы его… убили?

— Нет, — ответил я. — Сотрясение. Рассечение. Отделается больничным.

Она кивнула, словно не поняла, хорошо это или плохо.

— Он… он ведь вернётся. После больницы.

— Нет, — на этот раз ответила Лида.

Она повернулась, и в её глазах была не служебная строгость, а что-то другое. Твёрдая, ледяная уверенность.

— Он не вернётся. У меня есть его показания, милицейский протокол. И ваши тоже. И медицинское освидетельствование ваших побоев. И свидетельства соседей. Если он появится в этом районе, его ждёт тюремный срок за систематическое хулиганство и причинение телесных. Не условный. Реальный. Он это понял, когда приходил в себя. Он больше сюда не придёт.

В её глазах Ирины мелькнула искра. Нет, не надежда. Это было облегчение. Такое глубокое, что она снова закрыла лицо руками, и её плечи снова содрогнулись от беззвучных рыданий.

Я выждал. Дал ей выплакаться. Потом достал из кармана кителя конверт, смятый, но целый.

— Борис передал, — сказал я, кладя его на стол рядом с её чашкой. — Беспокоится о вас. Просил помочь, если что.

Она медленно опустила руки, уставилась на конверт, будто не веря своим глазам. Потом дрожащими пальцами взяла его, разорвала. Внутри было тридцать рублей деньгами и короткое письмо, нацарапанное карандашом на листке в клетку. Она пробежала глазами строчки, и её губы задрожали.

— Дурак… — прошептала она. — Сам, на своей войне, по краю ходит, а все равно…

Ирина всхлипнула. А потом закончила:

— Дурак…

Она прижала письмо к груди, и слёзы полились снова, но уже другие. Не от отчаяния. От той дикой, щемящей нежности, которая остаётся, когда знаешь, что ты не одна на свете.

Через полчаса мы вышли. Ирина проводила нас до двери. Она была всё ещё бледной, с заплаканным лицом, но в её позе появилась какая-то новая, хрупкая твердь.

— Спасибо, — сказала она мне, глядя прямо в глаза. — Не за… это. Не за Гену… За то, что пришли. За то, что Боря вспомнил. Скажите ему… скажите, что у нас всё хорошо. Что Дима растёт. Что я… справляюсь.

Я кивнул.

— Если что — пишите по адресу погранвойск. Боря найдёт, — сказал я.

Мы спустились вниз. Во дворе было темно, пусто и так же холодно. «Четвёрка» Лиды стояла там же, где мы её и оставили, покрытая инеем. Мы сели. Она завела мотор, дала ему прогреться. Долго молча смотрела на тёмные окна подъезда.

— Счастливая, блин, — пробормотала она себе под нос, и в её голосе не было ни зависти, ни презрения. Была какая-то странная, горькая усталость.

Потом выжала сцепление, включила передачу, и мы поехали. К училищу, к казарме, к игре, которая была в тысячу раз сложнее и грязнее сегодняшней драки в этой обычной хрущевке.

Дорога заняла минут двадцать. Мы не разговаривали. Лида сосредоточенно вела машину, я смотрел в окно на проплывающие огни. Она подъехала не к главным воротам училища, а к глухому участку забора, в полукилометре от КПП, где тень от гаражей поглощала свет фонарей.

Заглушила двигатель. Тишина снова навалилась, но теперь она была другой — напряжённой, неудобной, полной невысказанных слов.

Я взялся за ручку двери.

— Саша, — вдруг сказала она, не глядя на меня.

Я остановился.

— Можно тебя кое о чём спросить?

Я обернулся. Она сидела, уперевшись взглядом в руль. Профиль её в тусклом свете, падающем извне, казался острым, почти хрупким.

— Спрашивай.

— То, что я сегодня сделала… — она начала медленно, подбирая слова. — Я нарушила прямые указания. Я тебя прикрыла. По всем бумагам ты сейчас был бы в изоляторе, а я — в опале. Орлов об этом не узнает, если…

Она сделала паузу, наконец повернув голову ко мне. В её глазах не было ни просьбы, ни угрозы. Был холодный, прагматичный расчёт.

— Если информация будет взаимной.

Я смотрел на неё, на эту девчонку-лейтенанта, которая оказалась умнее и опаснее, чем можно было предположить. Она не просила дружбы. Она предлагала сделку. Чистую, без сантиментов.

— Что тебе нужно? — спросил я.

— Что на самом деле тебе нужно от Орлова? — её голос стал тише, но твёрже. — И почему он так одержим тобой и этим американцем? Что за операция «Пересмешник»?

Я улыбнулся. Беззлобно, почти тепло. Она ловила рыбу в мутной воде, но ещё не знала, что там, на глубине, плавают не караси.

— Спроси у него, — сказал я тихо, открывая дверь. Холодный воздух ворвался в салон. — Спроси у капитана Орлова, что такое операция «Зеркало». Хотя такой вопрос будет рискованным. И ответа ты вряд ли получишь.

— Но я…

— Прощай, Лида. Приятно было познакомиться, — сказал я, а потом вышел, хлопнув дверцей.