Пограничник. Том 14: На заставе "Рубиновая"

Глава 22

И в тот же миг я уже был в движении.

Мозг просканировал всё за секунды: опасность, исходящую от первых, срывавшихся вниз камней, положение Фокса и как его вытащить.

Я сделал два резких шага вперёд, рывком схватил Лисова за его самодельный разгрузочный жилет ниже лопаток и, вложив всю силу спины, дернул его на себя.

Вместе мы повалились назад на тропу, один на другого. Остальная группа инстинктивно отпрянула назад.

Спустя секунду осыпь — хаотичная, яростная, состоящая из десятков булыжников разного калибра, сорвалась вниз. Валуны подпрыгивали на выступах, разбиваясь друг о друга. Мелкий, острый щебень откалывался от них и разлетался, словно шрапнель. Основная масса, как я и предсказывал, понеслась по тропе вниз, туда, где мы с Лисовым стояли секунду назад.

Лисов принялся судорожно отползать, когда валуны захлопали у самых наших ног. Я спихнул его с себя, перевернулся, чтобы отползти тоже.

А потом спину прострелило болью.

Удар был глухим, точечным. Воздух с хрипом вырвался из лёгких. В глазах на миг потемнело. Всё тело сжалось в ожидании следующего, более тяжёлого удара. Но его не последовало.

Грохот длился, наверное, секунд пять. Потом сменился тихим, зловещим шорохом катящихся вниз камешков. И затем наступила тишина. Такая густая, что в ушах зазвенело.

Пыль висела в воздухе белесой пеленой, застилая солнце. Кто-то кашлял, кто-то ругался забористым матом.

Я медленно поднялся. Спина горела одним сплошным пятном боли. При каждом вдохе что-то неприятно ныло внутри.

«Ушиб ребра? Контузия? — мысленно перебирал я. — Нет, скорее всего просто сильный ушиб мышц. Приемлемо отделался».

Повезло. Могло раздробить ребра или позвонки.

Снова раздался сдавленный кашель. Фокс медленно поднимался на ноги. Его лицо, испачканное пылью и кровью из ссадины на лбу, было бледным. Глаза, обычно пустые и сосредоточенные, стали круглыми, с огромными чёрными зрачками.

В них читался не страх, а шок — жёсткий, леденящий шок от того, как быстро привычный мир превратился в смертельный ад. Он смотрел прямо на меня, но будто бы ничего не видел.

— Живой? — спросил я. Голос прозвучал хрипло из-за пыли.

Он кивнул, не в силах вымолвить ни слова. Его пальцы нервно ощупывали приклад автомата.

Из-за большого валуна, за который попрятались остальные, раздался голос — низкий, хриплый, лишённый обычного ехидства:

— Фокс! Живой?

Это был Громила. Он выглянул из-за укрытия, его багровое от напряжения лицо было серьёзным. За ним мелькнули бледные лица «Учёного» и «Ветра». «Тихий» просто сидел, прижавшись спиной к камню, и часто дышал, глядя в пустоту.

— Живой, — ответил я за Лисова.

Снайпер, казалось, всё еще приходил в себя, шаря дурным взглядом по заваленной тропе.

Я повёл плечами. Стало больнее, но в функциональности тело не потеряло. До свадьбы заживёт.

Фокс наконец пришёл в себя. Он поднял на меня взгляд. В его глазах шок медленно таял, сменяясь тяжёлой осмысленностью. Он медленно понимал, что совершил глупейшую, непозволительную для такого как он ошибку.

И всё же снайпер молчал. Искал слова.

Фокс вдруг просто выдохнул, и его губы, сухие и потрескавшиеся, прошептали:

— Спасибо, товарищ прапорщик.

Голос прозвучал ровно. В нём не чувствовалось ноток вины проштрафившегося подчинённого. Он сказал это с искренней, солдатской благодарностью.

Я ничего не ответил. Лишь кивнул.

— Все целы? — спросил я громче, окидывая взглядом группу.

Последовали короткие, отрывистые ответы:

— Так точно!

— Цел, товарищ прапорщик.

— Живой покамест, — бросил Громила как-то угрюмо.

Тихий же, утирая грязное лицо рукавом, просто поднял руку.

Я взглянул на тропу. Её почти полностью завалило. Идти дальше по ней — самоубийство. Да и не нужно. Задача оставалась прежней.

— Тут не пройдём, — констатировал я, утирая пыль со лба. — Всем проверить оружие и снаряжение. Лисов, — я обратился к Фоксу, глядя ему прямо в глаза. Он замер без движения. — Ты ведёшь. В обход. По тому пути, что я предлагал. Спустимся вон там, пятьдесят метров назад пройти. Лучше смотри под ноги. Могут быть ещё ловушки. Интервал увеличить до десяти метров.

— Есть, — кивнул снайпер.

Лисов не стал ни просить прощения, ни оправдываться. Он просто принял новый приказ. Принял как шанс вернуть лицо.

— Хворин, — обернулся я к Громиле. — Замыкаешь. Смотри не только под ноги, но и наверх. На скалы. И прикрой уже свою глотку, дыши тише. Контролируй дыхание. Пыхтишь, как трактор. Душман за десять метров услышит.

Громила что-то заворчал себе под нос. Потом всё же сухо ответил:

— Есть.

— Ну и хорошо, — выдохнул я. — Итак. Группа, за мной. В оба смотрим.

Фокс сидел на камне, прислонившись спиной к шершавой, прогретой за день скале. Заходил вечер. Становилось прохладнее. Однако горы ещё блестели в золотистом свете низкого солнца.

Он приложился к фляжке — не пил, а просто позволил влаге смочить пересохшие губы.

Потом отточенным, машинальным движением отстегнул магазин своего АК, проверил, не забило ли патроны пылью. Этого не требовалось, ведь он проверил магазин уже давно, ещё сразу после камнепада. Однако мыслями снайпер был где-то далеко.

Рядом тяжело, словно медведь, опустился на землю Громила. Пулемётчик сопел, как паровоз вовремя хода в горку, и рукой смахивал пот с широченного, обветренного лица. От него пахло потом, оружейным маслом и металлом — знакомый, почти родной запах их отделения.

— Что это с тобой, Фокс? Раньше, — хрипло начал Громила, не глядя на Фокса, — ты такие ловушки на раз щёлкал. А тут — грубая работа. Даже слепой бы распознал.

Фокс не ответил сразу. Прислонил фляжку к своему камню. В горле стоял ком — не от обиды, не от того, что замалым коньки не отбросил. Ком стоял от того, что он опозорился. Сплоховал, как следопыт. Потерял сосредоточенность, думая не о задаче, а об этом новом прапоре, который вот так, с бухты-барахты, решил взять их с собой. Взять, чтобы проверить. В этом Фокс не сомневался.

Сначала эта мысль злила снайпера. Ведь кто он такой, чтобы проверять их? Чтобы смотреть, на что способно первое стрелковое? Им нечего было доказывать. Нечего и некому. Ведь они сделали это уже давно.

Однако сейчас, после того, что сделал этот Селихов, после того, как он действовал и как вёл себя во время обвала, в душе Фокса закрались сомнения. Неприятные сомнения.

— Профессионализм, Серёга, от смерти на войне не спасает, — тихо сказал он, глядя на то, как Селихов с Ветром развёртывают рацию. — А вот везение — да. Иногда бывает.

Боковым зрением он увидел, как Громила повернул к нему свою крупную башку. Взгляд его был тяжёлым, оценивающим.

— Сегодня тебя не везение спасло, — пробурчал пулемётчик и кивнул на Селихова. — А вот он, прости господи. Сам камня схлопотал, а тебя вытащил.

Громила проговорил это таким тоном, что совершенно непонятно было — хвалит он Селихова или же укоряет его.

Фокс кивнул.

Он всё еще смотрел на Селихова. Прапорщик снял фуражку, провёл рукой по коротким волосам. Движение было чуть скованным, будто у него ныла спина. Фокс заметил это сразу — глаз снайпера привык подмечать такие мелочи. От этой мысли ком в горле Фокса сделался острее. Напомнил снайперу, как он совсем недавно опростоволосился.

«Это да, схлопотал, — подумал он, пытаясь отогнать чувство вины, — принял удар на себя. А виду не подаёт».

— Мужик, — выдохнул Громила, и теперь в его сиплом голосе прозвучало некое подобие уважения. — Не каждый офицер так рискнёт. Большинство — отпрыгнули б, а потом рапорты о потерях строчили.

— Может, зря Димон на него гонит? — осторожно, почти про себя, сказал Фокс, припоминая Диму Горохова. Он не смотрел на Громилу, чувствуя, как тот напрягся.

Рядом с ними, поджав ноги, сидел Тихий. Он, казалось, дремал, вцепившись в свой автомат. Но Фокс знал — не спит. Прислушивается.

— Смелый. Не спорю, — Громила поморщился, будто от зубной боли. Его толстые пальцы принялись теребить рукав маскхалата. — Но не наш он, Тёма. Он — прапор. Под офицерами ходит. Им и верен. У них своя правда, у нас — своя.

— Все мы под офицерами, — парировал Фокс, наконец поворачиваясь к Громиле. В глазах Хворина он увидел привычную, глухую стену недоверия. — И Димон — старший сержант, а не царь-батюшка. У него свои начальники. Вот Тихий… — Фокс кивнул на молодого солдата.

Тот приоткрыл один глаз, потом медленно пошевелился, распрямляя ногу.

— Едва год прослужил. Когда к нам в отделение попал, я думал, парни его сгноят. Тихий, скромный. А нет, признал его Димка, — проговорил Фокс, глядя прямо в упрямые, маленькие глазки Громилы.

Громила хмыкнул. Из широкой груди донесся низкий, похожий на ворчание звук. Его грубое лицо немного смягчилось.

— Тихий Вихря из-под пуль вынес, — пробурчал он. — Все залегли, когда снайпер Гену достал. А этот щенок, — он ткнул в сторону Тихого своим толстым большим пальцем, — взял, да и пополз. Под огнём. К «Вихрю». Тащить его стал, за шиворот. Дурак, одним словом.

— И Димон так тогда сказал, — тихо вспомнил Тихий. Голос у него был тонким, но сейчас в нём не было дрожи. Только усталость. — Сказал: «Дурак, но теперь наш дурак будешь». Вот и всё «признание».

Фокс увидел, как по лицу Громилы пробежала тень. Не злости, а чего-то вроде горькой ностальгии. Старший сержант отвернулся, плюнул в рыжую пыль.

— Я вас, между прочим, до сих пор побаиваюсь, — вдруг признался Тихий, робко улыбаясь. — Особенно тебя, Серёга. Как учую — душа в пятки. А учуять тебя легче, чем ишака во время гона. Фонишь метров за тридцать.

Все трое тихо рассмеялись.

— Да иди ты в баню, сопляк! — сквозь смех прохрипел Хворин и шлёпнул Тихого ладонью по затылку так, что тот потерял панаму.

Фокс снова посмотрел на Селихова. Прапорщик как раз наблюдал, как Ветер раскладывает антенну. Лицо Селихова было спокойным, сосредоточенным.

— Когда Димон узнает, что Селихов нас с собой взял — разозлится, — спокойно заметил снайпер.

— Ещё как, — разулыбался Громила. — Не подумал, прапор, кого берёт на такую пустяковую вылазку. Ой не подумал.

— Да нет, Серёжа, — вздохнул Фокс. — Сдаётся мне, очень даже подумал.

— «Рубин-1», «Рубин-1», на связи «Рубин-2». Как слышите? Приём.

Опустившись рядом со стоящей на земле рацией, я прижал к уху гарнитуру.

Спина, под лопаткой, горела неприятной, тупой болью.

Гороховцы сидели особняком. О чём-то болтали. Ветер озирался по сторонам. Прислушивался. Учёный хлебнул из фляжки, всматриваясь в извилистую глотку ущелья, уходящую глубоко в горный массив.

— «Рубин-1», на связи «Рубин-2». Как слышно?

Из динамика вырвался поток белого шума, словно кто-то сыплет сухой горох на жесть. Где-то внутри, в этой статике, захлебнулся мой позывной.

Я решил не торопиться. Снова, проговаривая слова чётко, почти по слогам, чтобы на том конце разобрали:

— «Рубин-1», это «Рубин-2», на связь.

Сквозь треск и шум помех пробился голос. Непонятно было, говорит ли дежурный по связи или сам начзаставы:

— «Рубин-2», это «Рубин-1». Докладывайте, как слышно? Приём.

— «Рубин-1», докладываю, — проговорил я. — Обнаружили трёх убитых в полутора километрах северо-восточнее Чахи-Аб. Двое местных, один — вероятно, пакистанский наёмник. Следы борьбы, трупы пытались скрыть. Ориентируемся на возможные следы подростка. Как поняли, приём.

— «Рубин-2», слышу тебя плохо, — раздалось сквозь шипение, — повтори, приём.

Я повторил.

Пауза. Только шипение. Я видел, как Громила прекратил ковырять ножом сапог и повернул голову, его маленькие глаза прищурились, ловя мой тон. Тихий, сидевший рядом на земле, замер, будто боясь спугнуть слабый сигнал.

И тогда из помех прорезалось нервное:

«…Руби… ва… немедленно… нуться… приказ…»

Голос Чеботарёва. Теперь точно на связи был начальник заставы. Я понял это по характерным интонациям его голоса. Узнал, пусть слова и комкались, рвались, как ветхая ткань. Но суть была ясна, как горный воздух. Он приказывал немедленно вернуться.

Но я понимал — возвращаться рано. Чеботарёв не хотел лишний раз рисковать, однако я здесь ещё не закончил. Во-первых, ситуация с непонятным боестолкновением между местными и непонятно откуда взявшимися пакистанцами оставалась слишком туманной. Чуйка подсказывала мне — стоило поискать ещё. Во-вторых, пацан-афганец. Ни его тела, ни его самого мы всё ещё не нашли. А у меня было такое чувство, будто пацан пропал не просто так. Возможно, он оказался не в то время и не в том месте. Ну и в-третьих… Я ещё недостаточно поработал с гороховскими. Определённый результат после случившегося обвала был. Но этого мало.

— Может… Может, подняться где повыше? — робко спросил Ветер.

Я ему не ответил. Лишь жестом показал, чтобы молчал.

— «Рубин-1»… не слышу, повторяю: вас не слышно. Повторите. Приём.

— … вас… слышно… щайтесь… — ещё один обрывок, последний, словно издалека.

Я дождался, пока треск не превратится в монотонный, бессмысленный вой. Потом, с видом человека, борющегося с безнадёжной техникой, резко щёлкнул тумблер. Звук умер. В наступившей тишине было слышно, как где-то сверху срывается и катится камешек.

Я протянул гарнитуру Ветру. Парень взял её бережно, его пальцы были холодными и влажными. Он посмотрел на меня — не с вопросом, а с каким-то животным пониманием. Он знал. И, кажется, был готов идти дальше.

Я встал, стиснув зубы. Боль в спине разлилась горячими иглами по всему телу. Я сделал незаметный вдох, заставил мышцы живота напрячься, создать поддерживающий каркас. Выпрямился.

— Связи нет, — сказал я, и мой голос прозвучал ровно, сухо, без ноток сомнения. — Продолжаем движение. Идём тихо, держим ухо востро. Фокс, в головной дозор. Все настороже. Интервалы не уменьшать.

Фокс кивнул, поднялся и одним движением закинул автомат за спину. Громила что-то буркнул, но поднялся тяжело, по-медвежьи. Потом отодвинул затвор своего пулемёта. Проверил, внутри ли патрон.

Я шагнул первым, в спину будто воткнули раскалённый лом. Но я шёл, и группа двинулась следом. Пошла чётко и дружно. Как нечто цельное. Как полноценная боевая единица.

Мы больше не шли по следу мальчишки — тот потерялся ещё у входа, на каменной россыпи. Шли по зову чутья. По тому самому, внутреннему, что сидело где-то под рёбрами холодным, неспокойным узлом.

— Здесь в прошлый раз нас обстреляли, — проговорил Громила, угрюмо осматривая скалы, — надо хвост трубой держать.

Я раздал несколько приказов. Группа двинулась медленнее, но внимательнее и собраннее. Каждый был на виду у другого.

Впереди, метрах в двадцати, мелькала спина Фокса в маскхалате. Он двигался теперь иначе — не плавной тенью уверенного следопыта, а короткими, чёткими перебежками от укрытия к укрытию. Каждая его остановка была оценкой местности: здесь можно быть на виду, здесь — нет. Снайпер действовал сфокусированнее, чётче. Каждым своим шагом старался показать, кто он такой на самом деле. Старался показать мне. И это было хорошо.

Я дал знак рукой — сократить интервал. Группа сжалась, как пружина. Сзади, тяжёло дыша, подтянулся Громила.

И тогда Фокс замер. Не плавно, а резко, будто врос в землю. Его рука взметнулась вверх, сжатая в кулак — «СТОП». А потом медленно, очень медленно указательный палец лёг на спусковую скобу его автомата.

Бойцы тут же рассредоточились по укрытиям. Гороховским даже сигнала не нужно было давать. Ребята из второго отделения же просто последовали их примеру.

— Ждать здесь, — приказал я. — Занять круговую. Я к Лисову. Прикрыть нас.

С этими словами я поднялся из-за камня и короткими, но быстрыми перебежками добрался до снайпера. Укрылся за камнем в метре от него. Затаился так, чтобы не мешать Фоксу вести наблюдение или же, если понадобится, открыть огонь в любом направлении.

— В чём дело? Докладывай.

Фокс, не шевелясь, чуть склонил голову к плечу. Его негромкий, сосредоточенный голос прозвучал почти нечеловечески холодно:

— На скале. Десять часов. Движение.