Пограничник. Том 14: На заставе "Рубиновая"

Глава 11

— Леха! Ты че⁈ — изумился Сомов, когда открыл деревянную лакированную коробку. — Да это ж шашки!

Воздух в подсобке за неделю стал почти родным. Запах горячей сухости и пыли давно приелся, и все просто перестали его замечать. Мы сидели вкруг на ящиках и табуретах, как заговорщики, но вместо тайных планов на старом учиническом столе лежало позорное свидетельство провала.

Красивая, хоть и явно не новая шахматная шкатулка была раскрыта. Внутри, аккуратно уложенные в рядки, лежали шашки. Не шахматы. Гладкие, деревянные, выкрашенные в условные чёрный и белый. Лёша, который принёс эту дрянь из увольнительной, сидел, сгорбившись, и пялился в пол, будто надеялся в него провалиться.

— Шашки, — снова произнёс Сомов. Он уже не кричал. Он сказал это тихо, с каким-то ледяным, беспросветным спокойствием, от которого всем, казалось, стало ещё хуже.

Сомов взял одну фишку, покрутил её в толстых деревенских пальцах и швырнул обратно в коробку. Та глухо стукнулась об остальные.

— Ты хоть понимаешь, Лёх, что ты наделал? — сказал он строго. — Горбунов ждёт шахматный кружок. А мы ему что? Скажем, что он внезапно переквалифицировался в шашковый? Он же нас в кретины окончательно запишет!

— Мне сказали, шахматы! — взвыл Лёша, поднимая на Сомова круглые от обиды глаза. — Мужик в комиссионке сказал!

— А открыть коробочку да проверить ты не додумался? — рявкнул на него Сомов. — Ух… Башка дубовая!

Зубов, наш «Профессор», сидел, обхватив голову руками. Его очки сползли на кончик носа.

— Всё. Абзац, — сказал он. — Это катастрофа. Я сказал Горбунову, что наше первое собрание пройдёт через три дня… А до увольнительной ещё неделя! Где нам набор взять?..

Зубов как-то обречённо шмыгнул носом. Добавил:

— Знал я, что не надо, Леха, тебе, «салдофону» этакому, такое доверять! Надо было самому…

— Ты хари их видел? — мрачно парировал Леха. — Тех «продавцов»? Ты бы там вообще с толку сбился и купил набор для выжигания…

— Ладно, хорош, — вклинился я. — Дело не в том, кто виноват. Дело в том, что делать. Идеи у кого-нибудь есть?

Зубов почти по-школьному поднял руку.

— Кроме идеи, — зыркнул я на него, — дружно пойти и сознаться замполиту в обмане, с последующей лютой расправой.

Рука Зубова робко опустилась.

Чижик нервно ёрзал на ящике, грызя ноготь. Костя молча шаркал сапогом по бетонному полу, изучая появившуюся там трещину так, будто в ней был ответ.

Я сидел чуть в стороне, прислонившись к прохладной стене, и наблюдал за этими натужно думающими парнями. М-да… Вот-вот, ещё чуть-чуть и наш корабль лжи пойдёт ко дну. Это было почти смешно, если бы не грозило реальными последствиями. Горбунов искал крючок, и мы сами протянули ему на блюдечке с голубой каёмочкой идеальный — откровенное, дурацкое враньё.

— А мож ну его? — спросил вдруг Чижик. — Мож скажем, что у нас клуб по шашкам? Вместо шахмат-то…

— Поздно… — пробурчал Сомов. — Зубов уже брякнул Горбунову, что у него шахматы есть.

— Ну и что? — не унимался Чиж. — Разве не ясно, что Горбунов над нами просто издевается⁈ Знает он, что у нас тут никакой ни шахматный кружок! Только посмеяться над нами хочет!

— Знает — не знает, а делать что-то надо, — заявил Сомов. — Иначе к нам будет ещё больше вопросов. Саня, — он кивнул на меня, — уже с Хмельным договорился. А я — с Закалюжным! Теперь уже отступать никак нельзя.

— И что делать? — спросил Костя мрачно.

Тишина затянулась. Её нарушил только тяжёлый вздох Сомова. Он с хрустом потер щетину на щеке, и вдруг его взгляд, блуждавший по подсобке, упал на мусорное ведро в углу. Там, среди обрывков бумаги, лежали чёрствые корки хлеба, оставшиеся от чьего-то перекуса.

Сомов замер. Потом медленно, как бы не веря самому себе, поднял глаза и обвёл всех нас взглядом. В его обычно угрюмых глазах вспыхнула искра идеи: либо безумной, либо отчаянно гениальной.

— Есть вариант, — хрипло сказал он. Все посмотрели на старшего сержанта. — Но для этого придётся приложить руки. И запастись терпением. И… понадобится хлеб. Много, очень много хлеба. Ну и чуть-чуть сахара.

— Хлеб? — переспросил Зубов, сдвигая очки на место. Его мозг, заточенный под инженерию, заработал с видимой скоростью. — Ты предлагаешь… лепить?

— А что? — Сомов пожал плечами. — Мякиш — он как пластилин. Держит форму. Высохнет — будет твёрдый. Для белых — белый хлеб. Для чёрных — чёрный. Если чёрного не найдём — на худой конец, можно смешать белый с пеплом.

— Это… это бред! — выдавил Зубов. — Ты представляешь, какая точность нужна? Король, ферзь, конь… Это же не снеговики лепить! Да и… Да и я что тебе… Уголовник⁈ Это ж только уголовники из хлеба шахматы лепят! А я напомню — по легенде, шахматы мои! Откуда у тебя, блин, вообще такие идеи берутся⁈

— У меня сосед сидел, — с какой-то гордостью заявил Сомов.

— Да! Но я-то не сидел! — возразил Зубов.

— Ниче-ниче, — хмыкнул Чижик. — Мож ещё будешь, если замполит найдёт, чем доказать, что мы тут пытались самогонку гнать.

— Да иди ты в баню! — зло сказал ему Зубов. — Я вообще-то из интеллигентной семьи! А тут — зековские шахматы! Как это будет выглядеть⁈ Да и вообще… Что замполит скажет⁈

— А у тебя есть другие мысли? — угрюмо пробурчал Сомов.

Зубов ничего не ответил. Только забубнил что-то себе под нос.

Потом все уставились на Сомова.

— Ну что, Саш? — Сомов повернулся ко мне. — Ты у нас главный стратег. Говори — гениальный бред или просто бред?

Теперь все взгляды упёрлись в меня. Лёша с Костей смотрели с какой-то мольбой во взгляде, Зубов — с настоящим ужасом в глазах, Чижик — с готовностью схватиться за любую соломинку. Сомов — с вызовом.

Я оторвался от стены, встал. Сделал пару шагов к столу. Взял шашку, потрогал её гладкий бок. Потом посмотрел на Сомова.

— Полнейший, — усмехнулся я. — Полнейший бред. Бредовей идеи я в жизни не слышал.

На лицах появилось первое подобие улыбок. Даже у Зубова.

— Но вся эта ситуация — бред, — продолжал я. — Но раз уж мы пообещали Горбунову шахматный кружок, да, Зубов? Так надо делать шахматный кружок. По крайней мере попытаться и посмотреть, что получится. На худой конец, у нас есть запасной план с шашками.

— Значит, решаем? — спросил Сомов, уже потирая ладони, будто собирался не хлеб месить, а драться.

— Решаем, — кивнул я. — Но план нужен. «Профессор» — рисуй эскизы фигур. Самые простые, но узнаваемые. Сомов — ты за материал отвечаешь. Хлеба нужно будет килограмма два. И ножик острый. Ещё сахар, и что-нибудь, чем можно нарисовать доску и раскрасить фигуры, если понадобится. Кто сможет ровно расчертить доску? Ты, Костя? Ну хорошо. Остальные — будем лепить фигуры. Что бы быстрее управится.

Зубов воспитанно выругался и полез в свою сумку. Стал там рыться, доставая карандаш и чистый листок. Его паника сменилась нервной сосредоточенностью.

— Нам нужно тридцать две фигуры, — бормотал он себе под нос. Его голос подрагивал. — Высота пропорциональная… Основание устойчивое… О, а пешек можно просто шариками делать, чуть приплюснутыми…

Сомов, глядя на него, хмыкнул и встал.

— Ну, что, художники? По коням. У нас три дня, чтобы всё вылепить и просушить. Культурный досуг, мать его. Как говорится, глаза боятся, а руки… руки будут месить тесто. Ну… Я пошёл. Завтра начну материал собирать.

Он, грузно ступая, вышел из подсобки. За ним, попрощавшись, поплелись Лёша и Костя. В подсобке остались я, Зубов, склонившийся над чертежом, и Чижик, который уже шарил по полкам в поисках картона.

Я подошёл к окну, глянул во двор. Шёл мелкий, противный снег вперемешку с дождём. В голове, поверх абсурдности происходящего, чётко и холодно выстраивалась мысль: если Горбунов купится на этот фарс — отлично. А если нет… Тогда у него будет дополнительный повод задавать нам вопросы. В любом случае, сейчас доказательств у него нет. И неизвестно, появятся ли. Но отбрехиваться придётся. Если зампалит прижмёт, у кого-нибудь из нашей компании может развязаться язык от страха.

Я повернулся к Зубову. Вид старательно вычерчивавшего что-то на листе Профессора даже позабавил меня. После того, что я пережил в Афганистане, вся эта кутерьма с шахматами и Горбуновым казалась мне почти невинным и даже в какой-то степени забавным развлечением.

Я вздохнул. Улыбнулся и проговорил Зубову:

— Витя, ты коней не забудь. А то без коней — совсем грустно будет.

Тот, не отрываясь от бумаги, лишь мотнул головой и пробормотал что-то про конский профиль и проблемы лепки конской морды из мякиша.

— М-да… Приехали… — проговорил Чижик, осматривая собранный воедино «шахматный набор», стоящий на столе.

Все собравшиеся взирали на получившееся нечто с каменными лицами. Признаться, работу целиком мы смогли увидеть, когда буквально за пятнадцать минут до назначенного Зубовым зампалиту свидания выставили несчастные фигуры на не менее неказистую доску.

Работа велась тайком и в торопях, да к тому же только когда у нас было на это время, и потому получилось, мягко говоря, не очень. Да что говорить? Это зрелище повергло бы в уныние даже самого отчаянного оптимиста.

Костя, ответственный за игровое поле — доску, короче говоря, «изготовил» её из листа плотного картона, оторванного от какой-то старой коробки из-под учебников. Кусочек этот он обрезал, но получилось кривовато. Химическим карандашом он нанёс на картон линии и клетки, но картон был старый, волокнистый, и синие линии предательски расползлись, превратившись в жирные, неопрятные кляксы.

Костя говорил, что в отчаянии прошёл фломастером и второй раз, поверх уже начерченных линий, но от этого стало только хуже — доска превратилась в сине-серое месиво с угадывающимися квадратами лишь при очень большом желании.

— У тебя, кажись, — уныло начал не питающий никаких надежд на удачу Зубов, — количество клеток неправильное. Буквенных на одну больше.

— М-да? — совершенно безэмоционально глянул на него Костя. Потом пожал плечами: — Ну, может быть.

— А нет, — поправив очки, пересчитал Зубов. — Вроде всё правильно. Просто картонка очень кривая.

Фигуры — это вообще отдельная история. Ряды «хлебных солдат» представляли собой сюрреалистичное зрелище. Зубов выстроил их в боевом порядке на шахматной доске.

Короли казались совершенно унылыми. Два «монарха» смотрели друг на друга с немым укором. Белый, что был работой Зубова, напоминал кособокую башенку-маяк, увенчанную крестом из обрезанной спички.

Чёрный король, вылепленный грубыми пальцами Сомова, был скорее грязно-серым и походил на маленький дисковый жезл дорожного регулировщика. Только на неправильной форме диске вместо катафота красовалась нацарапанная корона.

— У меня по чертежам форма короля другая, — с укором заметил Зубов, косясь на Сомова.

— Твоя форма — дурацкая, — сознавая всю степень собственного фиаско, проговорил Сомов.

Ферзи оказались не лучше. Зубов, следуя канонам, пытался придать им женственные очертания, слепив из хлеба нечто вроде кокошников. У белого ферзя этот «кокошник» отвалился во время сушки. Теперь самая могучая фигура на доске превратилась в грустного, лысого головастика.

Да и что было говорить о конях, больше похожих на больных и голодных верблюдов, слонах, чьи головки походили не на военные киверы, а на какие-то несчастные тюбетейки, и особенно о пешках.

Шахматные бойцы-пехотинцы, к слову, понесли потери ещё до своего первого сражения. Из шестнадцати пешек, больше похожих на колобки с подставками, выжить удалось лишь десяти. Остальные растрескались во время сушки.

Зубов совершенно безэмоционально и даже как-то отрешённо ещё раз окинул взглядом наши горе-шахматы.

— Всё. Это провал, — прошептал он. — Горбунов войдёт, посмотрит на это… это безобразие, и… И сделает нам кердык.

— Не ной, «Профессор», — хлопнул его по плечу Сомов, но в его голосе не было прежней уверенности. Потом он стыдливо посмотрел на своего жезлообразного короля, и очень неудачно пошутил: — Ну. Не так уж и плохо. При… При определённом освещении. Слышь, мужики? Мож нам свет выключить, а?

— А играть как будем? — резонно заметил Леха. — Вслепую?

— Не уверен, что этим вообще можно играть, — вздохнул Чижик.

— Ну, — я совершенно невозмутимо пожал плечами, прекрасно понимая, что план Сомова полностью провален и придётся импровизировать, — мы попытались и проиграли. Теперь будем знать, что солдаты из нас лучше, чем резчики по хлебу.

— Знать-то будем. А делать-то что? — вздохнул Зубов.

— Убираем это позорище, — буднично сказал я. — Когда придёт Горбунов, будем играть в шашки.

— Мы ж ему обещали шахматы, — зыркнул на меня Сомов.

— Что-нибудь придумаем, — снова пожал я плечами. — Скажем, что сегодня занятие по шашкам и посмотрим, что он ответит. А там уже станем импровизировать.

Пока остальные задумчиво смотрели на наши недошахматы, я заметил, как занервничал и даже вспотел Леха. Когда он почувствовал на себе мой взгляд, то перепугался ещё сильнее. Глаза его забегали, а короткая чёлка на лбу слиплась в сосульки от выступившей на коже испарины.

— Ну и что ты сделал, Леша? — спросил я совершенно беззлобно.

— В смысле? — перепугался он и даже вздрогнул.

Остальные немедленно уставились на Леху.

— Где шашки, Леша? — спросил я похолодевшим голосом.

— Да… Да где-где… — Он задрожал, взгляд его принялся скакать от одного хмурого лица к другому. — Они… У меня… в тумбочке лежат.

— Ну так неси, — низковатым баском приказал Сомов.

Леха не ответил. Лишь сглотнул вязкую слюну.

Я вздохнул.

— В твоей тумбочке же нет шашек, так?

Леха побледнел. Глаза его расширились от ужаса. Крепкий Сомов подступил к старшему сержанту и схватил того за грудки.

— Куда шашки дел, падла? — бычьим голосом спросил он.

— Я… Я это… — залепетал Леха.

— Говори! А то получишь сейчас по шее!

Сомов поднял могучий кулак. Леха скуксился.

— Обменял! Обменял на блок сигарет! — тут же признался Леша.

Сомов застыл так и с таким лицом, что казалось, в его душе что-то треснуло. Он медленно опустил кулак. Остальные сержанты уставились на Лешу с немым непониманием. Я вздохнул и покачал головой.

— Ну ты и крысак, Леха… — протянул Чижик, когда пришёл в себя.

Сомов отпустил Леху, схватился за голову. Костя заматерился в полголоса и принялся неистово плеваться. Профессор Зубов выглядел так, будто сейчас заплачет.

— А че… Че это я крысак⁈ — выпалил Леша, уставившись на шокированных товарищей. — Вы так уверенно рассказывали про эти шахматы, что я подумал, шашки уже и не нужны! Ну и обменял! Курево же у меня кончилось!

Никто не удостоил оправдывавшегося Леху даже взглядом.

— Вот так значит… — зло прошипел Леша. — Так значит, да? Как обменял шашки на курево — так крысак! А как это самое курево у меня стрелять, так ничего! Да?

— Да закрой ты свою балалайку, Балабанов… Без тебя тошно, — Сомов махнул рукой на Леху. Потом он глянул на меня.

Во взгляде Сомова стояла настоящая мольба.

— Ну? — Сомов подтвердил её словом. — Что делать-то будем?

— Не раскисать, — сказал я, а потом уже громче обратился к остальным: — Не раскисать, братцы. И строить хорошую мину при плохой игре, раз уж ничего больше не остаётся. Прямых доказательств у него нету, помните? Так что по полной скорее всего не получим. Если, конечно, никто не признается. Витя, когда там замполит должен был прийти?

Зубов посмотрел на наручные часы.

— Не знаю… — Он угрюмо пожал плечами. — Я сказал, что мы начинаем в восемь. А уже половина девятого.

— Мож он не придёт, а? — вздохнул Чижик.

— Держи карман… — Сомов не договорил.

Дверь в подсобку скрипнула. Мы все, как один, уставились на майора Горбунова, стоявшего в проёме. Горбунов же уставился на «шахматы», грустно стоявшие на столе. Потом замполит поднял на нас взгляд и очень, ну очень горько засопел.