Пограничник. Том 14: На заставе "Рубиновая"

Глава 12

Замполит вошел не сразу. Некоторое время он молча водил взглядом по нашей компании. Взгляд этот был тяжелый, маслянистый, как у токаря, оценивающего неправильно выточенную, кривую заготовку. Потом замполит опустил его к столу. К нашему «творчеству».

В подсобке стало тихо. Так тихо, что я услышал, как у Чижика предательски щёлкнул сустав на пальце, когда тот нервно сжимал и разжимал пятерню.

Сомов замер, втянув голову в плечи, как бык перед ударом. Зубов будто окаменел, лишь его очки слабо блестели в свете лампочки. Леха и Костя стояли по стойке «смирно», уставившись в пространство над головой замполита, но по липкому блеску на их висках было ясно — внутри у них всё дрожит.

Горбунов молчал. Он просто смотрел. На короля-жезл. На ферзя-головастика. На верблюдов-коней и кривую, грязно нарисованную доску. На его лице не было ни гнева, ни насмешки. Была каменная, непробиваемая бесстрастность, обильно сдобренная холодным, оценивающим взглядом.

Наконец, он сделал шаг вперёд. Тяжёлый, уставший шаг. Дверь закрылась за ним с мягким, но безжалостным щелчком. Он приблизился к столу, его тень накрыла «шахматы».

Первым делом он протянул руку к чёрному королю — творению Сомова. Взял его толстыми, кривоватыми от какой-то старой травмы пальцами. Поднял на уровень глаз. Покрутил. Хлебный мякиш, смешанный с пеплом, давно засох и потемнел, став похожим на кусок грязного известняка.

— Интересно, — тихо, почти задумчиво произнёс Горбунов. Его голос, хриплый от многолетнего курения, в этой тишине звучал как скрип ржавой двери. — Это, по-вашему, король? Или дорожный знак «Проезд запрещён»?

Он не сводил глаз с фигурки, но все мы почувствовали, что вопрос обращён к Сомову. Тот лишь глубже втянул голову в плечи, но промолчал.

Горбунов с лёгким стуком поставил короля на место. Его рука потянулась дальше — к белому ферзю, у которого отвалился «кокошник». Он взял головастика, перевернул, посмотрел на его растрескавшуюся голову.

— А этот что? — спросил он, и теперь его взгляд, холодный и острый, как шило, упёрся в Зубова. — Ферзя контузило, что ли? Или это вовсе и не ферзь?

Зубов аж вздрогнул. Его лицо залила густая, багровая краска. Он попытался что-то сказать, но из горла вырвался лишь нечленораздельный, сиплый звук.

— Я… это… семейная реликвия, товарищ майор, — наконец проговорил он нервно подрагивающим голосом. — Старые шахматы…

— Семейная? И что ж ты, Зубов, тут делаешь, если у тебя в семье уголовники водятся? — перебил его Горбунов, ставя ферзя обратно. Его палец ткнул в одного из «верблюдов». — А это что за звери? Кони, что ли? Так если да, их давно надо на мясо дострелить. Чтоб не мучались.

Он обвёл всех нас своим тяжёлым взглядом. В его глазах, маленьких и глубоко посаженных, я увидел не просто насмешку. Я увидел холодное, профессиональное любопытство следователя, который изучает не столько улики, сколько реакции подследственных. Нет, он давил не на факты. Никаких фактов относительно маленького самогонного предприятия парней у него не было. Он давил на психику, чтобы кто-то не выдержал и дрогнул.

— Ну и доска… — протянул Горбунов, тыча пальцем в сине-серое месиво с кляксами. — Ну вы б хоть линеечку взяли, прежде чем чертить.

Костя быстро понял, что этот вопрос обращён к нему и неловко кашлянул. Все прекрасно знали, что линеечка у него была.

— Так что, товарищи слушатели? — Горбунов скрестил руки на груди. Его голос стал тише, но не потерял в холодности. — Это и есть ваш кружок? А что? Нормальных шахмат достать не смогли? Купили б в городе, увольнительная же вот, недавно была.

Леша опустил глаза, и Горбунов это заметил.

Замполит молчал. Повисшая пауза, которую я и не собирался развеивать, затянулась. Было слышно, как за стеной гудит труба отопления. Горбунов наблюдал за нами. Я — за Горбуновым.

— Так, может, хватит уже валять дурака? — внезапно, резко спросил он, и в его голосе впервые прозвучала металлическая, не терпящая возражений нотка. — Может, хватит этот цирк разводить? Вы кого пытаетесь обдурить? Себя? Меня?

— Я… — открыл было рот Зубов.

Замполит внезапно ударил кулаком по столу. Не сильно, но достаточно, чтобы все фигурки дружно подпрыгнули. Хлебный король-башенка Зубова даже закачался и рухнул на бок.

В этот момент Чижик не выдержал. Из его горла вырвался короткий, подавленный всхлип. Все, включая Горбунова, посмотрели на него. Чижик стоял, потупив взгляд, и его плечи мелко подрагивали. Не от страха даже. От стыда. От полной, абсолютной беспомощности.

Горбунов наблюдал за ним лишь секунду. Потом медленно, с каким-то ледяным удовлетворением, кивнул.

— Вот, — сказал он. — Уже теплее. Один человек в этой комнате ещё способен испытывать нормальные человеческие чувства. Остальные… — он снова обвёл нас взглядом, — похоже, совсем совесть потеряли.

Замполит снова наклонился к столу, но уже не трогал фигурок. Он только упёрся в стол руками, навис над ним, большой, темной тенью.

— Так что, Зубов? — тихо спросил он. — Руководитель «шахматного» кружка. Расскажи-ка, что это за балаган?

— Это… Это шахматный кружок… — залепетал Зубов, — а шахматы… шахматы старые… Мне дед передал… Они дороги мне… — он сглотнул. Губы его совсем высохли, — дороги мне как память… И…

— Товарищ майор, — выступил я вперед, прикрывая растерявшегося Зубова. — Какая разница, чем играть? Мы не на гражданке, чтобы жалом водить. Что есть, то и используем.

Я видел, как в глазах Горбунова мелькнуло что-то вроде удивления. Он ожидал оправданий, лепета, страха. Но в ответ получил лишь мое холодное спокойствие. Почти вызов.

— Я не уверен, что этим вообще можно играть, — серьёзно проговорил Горбунов.

— А почему нет? — я ухмыльнулся. — Хотите — проверьте лично.

Он выпрямился. На его лице снова не было ничего. Только усталость. Глубокая, беспросветная усталость человека, который сыт по горло всеми этими солдатскими проделками.

И я прекрасно понимал, к чему идёт дело.

— Ладно, — прошипел он. — Хватит. Кончайте клоунаду.

Он отодвинул стул и тяжело опустился на него, не сводя с меня глаз. В подсобке снова повисла тишина, но теперь она была другой. Предгрозовой. Горбунов закончил с прелюдиями. Теперь начиналось главное.

Горбунов откинулся на спинку стула, и она жалобно заскрипела под его весом. Он достал из кармана кителя пачку «Беломора», не торопясь выбил одну сигарету, прикурил от спички. Дым, едкий и густой, пополз к потолку, причудливо изгибаясь в желтом свете лампочки.

— Ну что ж, — сказал он на выдохе, глядя на сигарету. — Признаюсь, смекалки вам не занимать. Это я понял ещё когда пришёл в эту каморку в прошлый раз. Пять вам за изобретательность, товарищи бойцы.

Он говорил тихо, почти задушевно. Все стояли, не шелохнувшись. Сомов смотрел куда-то в угол, у него на лице играли желваки. Зубов, казалось, перестал дышать. Чижик пытался справиться с собственным, нервным и частым дыханием, чтобы не показать замполиту своего беспокойства. Получалось у него не очень.

Я держался спокойно. Внимательно следил за каждым словом, каждым жестом майора, чтобы быстро сориентироваться и решить, как действовать дальше.

— Но знаете, что я вам скажу? — Продолжил Горбунов, внимательно рассматривая пепел на кончике сигареты. — Интересно наблюдать за тем, как вы выкручиваетесь. Как ерзаете, будто змеи в капкане.

Он сделал глубокую затяжку, выпустил дым струйкой прямо перед собой. Дымовая завеса на секунду скрыла его лицо из виду. Сделала нечётким, каким-то расплывчатым в этом клубе дыма.

— Я, конечно, не следователь, у меня логика простая, солдатская, — продолжил он. — Если человек делает что-то натужное, нелепое и абсолютно бессмысленное — значит, он этим что-то прикрывает. Что-то такое, что делать нельзя. А делать нельзя в этой подсобке… Ну, много чего. Скажем, воровать имущество училища. Ну или играть в карты на деньги. Нельзя прятать здесь картинки с голыми бабами, — глаза Горбунова показались мне какими-то неживыми, какими-то рыбьими. Не выражавшими ровным счётом ничего. — И, конечно, нельзя гнать, сука, самогон.

В подсобке стало так тихо, что стало слышно, как Сомов скрипит зубами от напряжения. Костя вспотел так, что даже подмышками его плотного кителя из хлопчатобумажной ткани выступили едва различимые пятна пота. Чижик закрыл глаза и словно молился.

— Доказательств у меня, конечно, пока нет, — Горбунов развёл руками, изображая лёгкое сожаление. — Но они, поверьте, появятся. Время на то, чтобы их найти, я выделить смогу, будьте уверены. Особенно если очень захочу.

Он потушил недокуренную сигарету о подошву сапога, швырнул окурок в угол. Движение было резким, злым.

— Но если честно, — его голос снова стал тихим, но остался таким же угрожающим, — возиться с вами, писать докладные, собирать комиссию, объяснять Хмельному, почему его курсанты — потенциальные самогонщики… Себе дороже. Геморроя на год вперёд. Это еще не говоря, о том, какой урон вы нанесете репутации училища. Мне это надо? Нет. Совсем не надо.

Он облокотился на стол, сцепил пальцы. Его глаза, теперь уже без всякой маски усталости, были острыми и совершенно трезвыми.

— Поэтому предлагаю решить всё здесь и сейчас. По-мужски. По-солдатски… — Он бросил взгляд на меня, но сразу же вернулся ко всей группе. — Правила простые. Первое. Мы играем одну партию. В эти… господи прости, шахматы. Вы против меня. Второе. Если выигрываю я — вы все, хором, пишете под мою диктовку чистосердечное признание о подготовке к изготовлению самогона, о сокрытии сего факта от офицера, о вашем моральном разложении. И вот что ждёт вас после этого. Ну, в лучшем случае: понижение в звании до рядового, наряды вне очереди до самого выпуска, и вопрос о допуске к экзаменам на прапорщика будет стоять очень и очень остро. Хмельной вас не спасёт, можете даже не надеяться.

Он сделал паузу, будто давая нашим умам впитать эту информацию.

Зубов, тем временем, услышав эти слова, аж пошатнулся. Сомов стиснул зубы так, что заскрипело ещё громче.

— А если выигрываем мы? — нарушил я тишину, не давая майору насладиться нервозностью и страхом остальных парней.

Горбунов тут же зыркнул на меня. Поджал свои крупные губы. Сомов удивлённо уставился на меня округлившимися глазами. Зубов нервно повернул своё продолговатое лицо, и я заметил не просто страх — настоящий ужас в его взгляде. Чижик, решительно ничего не понимая, раскрыл рот буквой «О». Леха с Костей переглянулись.

— А если, — на выдохе ответил замполит, — если выигрываете вы — я забываю всё, что видел здесь. Всё, о чём догадываюсь. Вы для меня — образцовые слушатели, организовавшие шахматный кружок в свободное от учёбы время. Но. — Он поднял указательный палец. — Никаких попыток повторить ваш… эксперимент. Никогда. Малейший намёк, и эта игра считается недействительной. Понятно?

— Я так понимаю, — я даже едва заметно улыбнулся Горбунову, — права отказаться у нас нет.

Я заметил, что моя улыбка заставила замполита почти незаметно, на одну только секунду, поморщиться.

— Вы верно понимаете, товарищ Селихов, — кивнул он немного погодя. — Если отказываетесь играть — считайте, что выбрали самый худший вариант. Я начну негласную, но очень въедливую проверку. Начну с вас, Зубов, — вы явно идейный вдохновитель вашего маленького предприятия. Потом — Сомов, ведь он у вас один из главных исполнителей, так? Потом — Чижиков, ты на подхвате. И так далее. Я найду, за что зацепиться. Обязательно найду.

Внезапно Горбунов упёрся в меня своим холодным, безжизненным взглядом.

Ну и, конечно, мимо вас, Селихов, я тоже не пройду. Я слышал, у вас уже рыльце в пушку. С КГБ не шутят. Так что при желании можно накопать что-нибудь на всех вас, слышите? На всех.

Замполит снова откинулся на стуле. Добавил:

— В общем, будет весело. Но вам — не очень.

Он закончил. Вытянул ноги под столом, сложив руки на животе. На его лице появилось что-то вроде усталой ухмылки.

— Шахматы, кстати, я люблю, — продолжил он внезапно, и в голосе его появились почти тёплые нотки ностальгии. — Когда был совсем ребёнком, с бабушкой постоянно играл. В перерывах между фашистскими бомбёжками. А в юношестве даже разряд был. Неплохо, в общем, разбираюсь. Так что не надейтесь на авось.

Он повернул голову и прямо, оценивающе посмотрел на Зубова, как на самого вероятного соперника.

— Ну что, старший сержант Зубов? Присаживайтесь, если решили играть. Ваши хлебные войска против моих классических знаний.

Я видел, как у Зубова задрожали руки. Он против воли заёрзал ими по бедрам, разминая брючины. А потом и вовсе побледнел.

— Нам нужно две минуты, чтобы посоветоваться и обдумать тактику, — вклинился я, чтобы разрядить обстановку.

Горбунов медленно, как-то скучающе обратил ко мне своё лицо.

— Даже так? Ну ладно, товарищ Селихов. Даю минуту.

— Полторы, — покачал я головой.

Горбунов поджал губы. Вздохнул и лениво посмотрел на свои часы.

— Ну что ж. Полторы так полторы. Ваше время пошло.

Мы отошли в самый дальний угол подсобки, за груду пустых ящиков. Зубов забился за них так, будто они могли хоть как-то скрыть его от колкого, давящего взгляда замполита.

Однако Горбунов не смотрел на нас. Он разглядывал наши «шахматы», время от времени поправляя какую-нибудь фигурку. Он был спокоен. Я бы сказал — в своей стихии.

— Всё… Всё, ребята… — зашептал Зубов, и его шёпот был полон такой безнадёжности, а сам он так дрожал всем телом, что казалось, вот-вот рухнет в обморок. — Всё кончено. Я… я не могу. Я в последний раз играл в шахматы в школе… в пятом классе! Я помню только, что конь ходит буквой «Г»! И всё! Горбунов меня разорвёт!

Он схватился за голову так, что сквозь короткие волосы стало видно, как побелели ногти. Лицо Зубова исказила гримаса настоящего, искреннего страха. Страха даже не перед последствиями проигрыша, а скорее перед позором. Перед тем, что сейчас он, «Профессор», выйдет к доске и покажет своё абсолютное, беспросветное невежество в теме, которую сам же и выдумал.

— Ты… это ж всё твоя идея была! — сипло выдавил Сомов, хватая Зубова за плечо. — Ты брякнул про шахматы! Да е-мае! Ты их даже рисовал! Вот и вперёд!

— Тактику я не рисую! — почти взвизгнул Зубов, тихим, хрипловатым полуфальцетом. — Я сопромат изучал, а не дебюты! Это разные вещи, Сомов, ты понимаешь⁈

— Да замолчи ты! — зло прошипел Сомов.

Он был уже не в панике, нет. Он был в ярости. Ярости загнанного зверя, который знает, что проиграл, но будет драться до последнего, просто чтобы насолить охотнику.

— Значит, проиграем? — продолжил он. — Значит, он нас на чистую воду выведет? И мы все, как последние… хер пойми кто, пойдём вон из училища с волчьими билетами? Чижик из-за тебя в газету попадёт, «самогонщики-неудачники»! Мать твою…

Чижик, услышав своё имя, всхлипнул. Он стоял, прижавшись лбом к холодной бетонной стене, и его плечи мелко тряслись. Леха и Костя просто смотрели в пол с каменными лицами. Они, кажется, уже мысленно писали Горбунову объяснительные.

Я наблюдал за ними. За этой кучкой людей, которые неделю назад были просто сослуживцами, а теперь стали сообщниками по глупейшей авантюре, которая обернулась катастрофой. Но эта же авантюра сделала и ещё кое-что — сплотила нас, сделав хоть и не боевыми, но товарищами.

Нужно было решать, и в моей голове уже заработала холодная логика.

Горбунов не блефует. Он действительно будет копать. И найдёт. Для такого старого офицера, с его связями и умением давить, это вопрос времени. А признание… Признание — это крах. Более того — признание собственной слабости. А со слабостями я привык бороться.

Нужно было играть.

Но Зубов — ноль. Абсолютный. Он сломается на третьем ходу. Если не на первом.

Однако пока остальные медлили, бились в нервной, нерациональной полупанике, я принимал решение.

И тогда в памяти, чётко, как наяву, всплыл образ из моей прошлой жизни. Душная, прокуренная комната в гарнизонном общежитии где-то под Псковом. За окном — осенняя слякоть. И тяжёлая, лакированная шахматная доска на столе между двумя стаканами недопитого холодного чая.

И образ майора Игоря Стрельцова, моего давнего и очень хорошего знакомого. Угрюмого, как ноябрьское небо, «афганца» с лицом, изрезанным шрамами от шрапнели и усталости.

Он редко улыбался. Но его глаза оживали только за шахматной доской.

После Чечни, когда сны были плохими, а мысли ещё хуже, он приглашал меня к себе и без слов ставил доску, наливал чай или ещё чего покрепче. А потом бил. Бил годами, даже после того, как оба мы окончили службу и ушли в запас. Бил разгромно, беспощадно, с холодной яростью человека, который видит в игре отражение всей той подлой, окопной правды войны, которую мы оба давно прочувствовали на собственной шкуре.

— Ты думаешь шашкой рубить, — хрипел он, забирая моего ферзя, жертвуя при этом конём. — А в шахматах надо головой, так же, как ты всегда это делал в реальном бою. Головой, Пашка! Сам знаешь, что война — не драка. Это математика. Нужно просчитать на три хода вперёд не только свои действия, но и то, что противник думает о твоих действиях. А потом — сыграть на этом.

Однажды, уже ближе к его смерти от сердечной недостаточности, после сотен поражений, я поставил ему мат. Нечаянно. Пожертвовал ладью, чтобы вскрыть его короля. Потом загнал наконец старого офицера в угол. Стрельцов долго смотрел на доску, потом на меня. И в его глазах не было досады. Было… уважение. Сухое, скупое, солдатское.

— Ну вот, — сказал он тогда, отпивая чай. — Теперь ты понял. Шахматы — это не про фигуры. Это про слабость. Свою и чужую. Найди слабость — и бей в неё. Даже если для этого надо отдать самое дорогое. Потому что на кону — всё.

Стрельцов… Он бы посмеялся над этой нашей ситуацией. Над хлебными фигурами и замполитом-шахматистом. Но я знаю, что, кроме того, он сказал бы: «Играй, Паша. У него слабость — он уверен в своей победе. Это его ахиллесова пята. Веди его в дебют так, чтобы он посчитал тебя лёгкой добычей. А потом — бей в слабость».

«Я знаю, Игорёк, — мысленно ответил я, товарищу, который сейчас, в этот момент, только начинал свою карьеру где-то в Афганистане, — знаю. Потому что уже давно, ещё к моменту нашей с тобой встречи, знал все эти „хитрости“. Да только не умел, не думал о том, что и в шахматах их можно и нужно применять».

Ведь для меня шахматы всегда оставались лишь игрой. Для Игоря Стрельцова, чей сын, тоже офицер, погиб в первой Чеченской, а жена, не выдержав этого, умерла от обширного инсульта, шахматы стали единственной отдушиной в его суровой жизни.

Парни спорили всё громче. В тихую, но злую перепалку между Сомовым и Зубовым уже вмешался Чижик.

— Время вышло, — негромко, но властно сообщил Горбунов, всё ещё не удостаивая нас и самым коротким взглядом.

Парни замерли. Затихли. Зубов сглотнул.

Я оторвался от стены.

— Ладно, — тихо сказал я.

Все взгляды парней, нервные, полные отчаяния, уставились на меня.

— «Ладно» — это как? — хрипло спросил Сомов, уставившись на меня округлившимися то ли от удивления, то ли от адреналина взглядом.

— А так, — сказал я, глядя не на него, а поверх его плеча — на Горбунова, который как раз поднял глаза от часов. — Я сыграю с ним. Вместо Зубова.