Пограничник. Том 14: На заставе "Рубиновая"

Глава 5

Кабинет начальника курсов прапорщиков, майора Хмельного, встретил меня глухой тишиной. Глухой и плотной, как вата. Лишь поднявшийся к вечеру ветер шумел за окнами. Этот ветер был иной, не такой, к какому я привык в афганских горах. Не злой, сильный, дикий ветер Афганистана. Этот казался лёгким, слабым, будто бы усмирённым городом, в котором ветру «разрешалось» дуть.

Свет от настольной лампы, тяжёлой, зелёной, резал темноту, упираясь мне прямо в грудь. Я встал в этот тревожный луч, почувствовав, как из шинели ещё тянет ночным холодом, а на лице, под швом, оставленным мне Лидой, пульсирует тупая, напоминающая о произошедшем накануне боль.

Хмельной сидел по ту сторону стола, в тени. Его лицо скрывала тень. Свет выхватывал лишь его крупные, сжатые на столешнице кулаки. Костяшки — белые, как мел. Пальцы — напряжённые, словно их суставы вот-вот щёлкнут.

Хмельной молчал. Смотрел. В тени его глаза казались двумя светлыми, размытыми пятнышками. В них стояло холодное профессиональное отвращение командира, которому принесли проблему, весьма неприятную проблему, вместо хорошей новости.

— Старший сержант Селихов, — голос Хмельного прозвучал негромко, а как-то сухо, словно скрип несмазанной двери. — Вы должны были явиться к двадцати трём ноль-ноль. Сейчас же…

Я заметил, как взгляд Хмельного перескочил с меня на круглые, непримечательные часы, висевшие на стене.

— Сейчас час тридцать, — продолжил он. — Ну так объясните мне, Селихов, где вы пропадали эти два с половиной часа?

Он не пошевелился, лишь взгляд его, бесстрастный и строгий, упёрся в меня так, будто майор стремился прожечь в моём лице дыру.

— А самое главное, — снова заговорил майор после недолгой паузы, — что у вас с лицом, товарищ старший сержант.

Я выдержал взгляд майора. Делать было нечего. Когда я решил идти к сестре старлея Мухи — знал, что могу опоздать. Знал, к каким это приведёт последствиям. Оправдываться, лгать и тем более прятаться у меня не было никакого желания. Зато было достаточно времени, чтобы продумать и этот момент.

Наказание от начальника курсов, тем более серьёзное, — это прекрасный рычаг, которым Орлов мог бы давить на меня. А это значило — наказания нужно было избежать. Ну или как минимум свести к самому незначительному варианту. И как это сделать, у меня уже была идея. И такую возможность, возможность выйти максимально сухим из сложившейся заварушки, мне подкинул сам Орлов. Подкинул, когда решился на все эти дурацкие игры прямо тут, в училище.

— Товарищ майор, — спокойно и даже серьёзно начал я, — разрешите доложить обстоятельства, связанные с тем, что я задержался в городе и не явился ко времени.

— Докладывайте, — отрезал он, и в его тоне я услышал очень знакомые мне нотки. Нотки, которые звучат лишь тогда, когда опытный командир, привыкший слышать разную брехню от своих подчинённых, готовится услышать её и в этот раз.

«Ну что ж, майор Хмельной, — подумал я, — в этот раз вы просчитались. Не получится у вас поймать меня на вранье».

— В восемнадцать тридцать на остановке общественного транспорта, — начал я бесстрастно, словно докладывал о результатах исполнения боевой задачи, — я стал свидетелем нападения трёх гражданских лиц на гражданку. Принял меры к пресечению. После нейтрализации нападавших был принудительно доставлен на частную квартиру. Адрес уточнить не могу — не представилась возможность.

Майор Хмельной вдруг пошевелился. Выпрямился в своём кресле. Свет тут же упал на него, выдернул из тени черты лица — квадратный, волевой подбородок, слегка полноватые щёки, пушистые усы, небольшие карие глаза и высокий лоб с залысинами. Скучающее, усталое выражение на лице майора тут же сменилось напряжённым. Взгляд сделался внимательным.

— На квартире, — продолжил я ровно, — меня ждал мужчина, представившийся капитаном Орловым, а ещё — женщина-лейтенант. Наша беседа касалась предыдущего места службы и возможного сотрудничества. Мною было заявлено об отказе. После чего была оказана медицинская помощь. Этой самой женщиной. Остальное время занял путь до училища.

Я закончил и замер.

Хмельной поджал крупные губы. При этом усы его забавно встопорщились. Он засопел, сменил позу, облокотившись о левый подлокотник. Это сделало его широкие плечи какими-то кривоватыми. Резким, выверенным и очень экономным движением Хмельной приставил ближе к себе пепельницу. Потом достал откуда-то из ящика пачку сигарет и спички. Закурил. Взгляд его при этом сделался задумчивым. Хмельной отвёл его в сторону, глядя словно бы сквозь стол. Сквозь любые предметы, которые могли попасться на линии взгляда.

— Орлов? — наконец произнёс Хмельной, и это было не уточнение, а признание. Признание знакомой, неприятной фамилии. Он знал. Конечно знал. Потом заговорил снова, с каким-то бессильным раздражением: — А опять они… Достали уже со своими штучками… Как вы тут появились, старший сержант Селихов, курс превратился не в курс, а в какой-то балаган…

Промолчав, я лишь пожал плечами. Мол — а я тут при чём?

— М-да… — Хмельной выдохнул вонючий табачный дым. — И как они работали сегодня? Как бандиты? Или как… специалисты?

Это был не просто вопрос. Не было в нём ни раздражения, ни попытки бессильно выругать при мне КГБ. Он меня проверял. И я ответил честно:

— Как хулиганы, товарищ майор. Но задержание и доставка были организованы гладко.

Хмельной медленно откинулся на спинку стула. Теперь свет лампы упал ему на нижнюю часть лица: сжатый рот, напряжённая челюсть. Не гнев. Холодная, расчётливая ярость, направленная, как я и ожидал, совсем не на меня.

Внезапно Хмельной поднялся. Его тень, огромной угрюмой птицей, метнулась по стене с картами. Он подошёл к окну, к своему отражению в чёрном стекле.

— Значит так, Селихов, — его голос стал тише, но от этого каждое слово било, словно молот по шляпке гвоздя. — Ситуация, как я вижу, непростая. Я уж думал, что тот обыск казармы — верх их наглости. А оказывается…

Хмельной вдруг прыснул. Устало, как-то горько. Потом покачал головой. Долго о чём-то думал. Наконец, едва слышно, так, чтобы слова не достигли моих ушей, пробормотал: «Вот уж спасу от них нету. Свалились на мою голову». Я услышал, но виду не подал.

— Короче, — начал он уже громче, — Формально — ты нарушил. Опоздал. Самовольная отлучка. Два наряда вне очереди. Понял?

Он повернулся. Лицо его снова было в тени, но я чувствовал на себе его усталый взгляд.

— Так точно, товарищ майор. Есть, два наряда вне очереди.

Несколько мгновений он помолчал, всем видом давая мне понять, что разговор ещё не закончен. Правда, я прекрасно понимал всё и без этой демонстрации.

— А неформально… — продолжил он и снова сделал паузу. В ней повисла вся тяжесть того, что будет дальше. — Ты теперь у меня как стеклянный солдат. Понял? Стеклянный. Любая трещина — и тебе конец. Их сказку про драку ты теперь должен запомнить и уяснить. Никакая теперь это не сказка, а чистая правда, ясно?

Ожидая моего ответа, майор молча уставился на меня. Впрочем, я не счёл нужным отвечать. Уловив тон моего взгляда, майор, кажется, понял всё без всяких слов. Переспрашивать не стал.

— Ну и хорошо, — вместо этого сказал он. — Ну и, конечно, ни шага в сторону. Ни одного лишнего слова. Если этот твой Орлов, или его тень… эта… лейтенантша, сунутся к тебе — ты не играешь в героя. Ты делаешь ноги. И докладываешь. Мне. Лично. Всё, что сказали, что предложили. Ясно?

— Так точно, товарищ майор.

— А… Зараза… — майор не выдержал, сухо сплюнул, — Я стерпел ихнюю выходку с обыском… Просто взял и утёрся… Но нападать на моего подопечного в городе — это уже слишком.

— Вы должны понимать, товарищ майор, — сказал я, — что они не остановятся. Слишком уж я им нужен. И они это знают.

— Мне было бы очень интересно понять, — Хмельной сузил глаза, — почему.

Будто бы опомнившись, он вдруг отвернулся. Держа уже позабытую сигарету между пальцев, он сунул свободную руку в карман и пошёл обратно к столу. Негромко сказал:

— Да не моего ума это дело…

Когда майор уселся на своё место, то снова уставился на меня. Его суровые черты лица на миг смягчились. Надо сказать, смягчились неожиданно.

— Ну а сработали хорошо, да? — Даже улыбнулся он. — Аккуратно. Как по учебнику.

— Меня сложно застать врасплох, — без всякого хвастовства, просто преподнося это как факт, сказал я, — но у них почти получилось.

Хмельной рассмеялся. Коротко, сдержанно.

— М-да… Они занозы в заднице. Радует только одно — врагов Родины они кашмарят гораздо сильнее, чем своих.

Впрочем, улыбка сползла с губ майора так же быстро, как и появилась.

— Ну ладно. Подкинул ты мне головоной боли, Селихов. Ну хоть с тобой утрясли. Теперь надо и нашим товарищам-комитетчикам пару ласковых сказать, — проговорил он. — Так что иди. Свободен.

Я взял под козырек. Сделал кругом и отправился на выход. Голос майора остановил меня у самой двери. Тихий, но настолько чёткий, что слова врезались в память.

— Селихов…

Я обернулся.

— Я, товарищ майор.

Хмельной улыбнулся.

— Слыхал я о тебе. Ты, пока воевал, неплохо так прославился в определённых кругах. Ай… Да ты, наверное, и не знаешь…

— Немного знаю, товарищ майор, — без улыбки сказал я.

— Вот значит как? — Хмельной, напротив, улыбнулся. — Ну что ж. Теперь я вижу, что про тебя правду говорят. Хорошая сталь хорошо звучит, если по ней ударить. А ты прозвучал хорошо. Не испугался. Не стал лгать. У тебя достало мужества противостоять ему.

Хмельной посерьёзнел. И добавил:

— А если у тебя достало, то у меня должно достать и подавно. Теперь они будут иметь дело не только с тобой. Но и со мной тоже. Свободен, Селихов.

— Есть, товарищ майор.

Я вышел. Закрыл за собой дверь. Её замок звонко щёлкнул при этом. Я остался стоять в тёмном коридоре, слушая, как в кабинете за спиной тяжко скрипнул стул. Потом раздался сухой треск диска телефонного аппарата.

Голос Хмельного, приглушённый дверью, прозвучал абсолютно буднично, но от этого:

— Дежурный? Соедините с особым отделом округа. Лично. Майор Хмельной, начальник курсов.

Я хмыкнул. Сунул руки в карманы брюк и пошёл по коридору в сторону казармы.

Ну что ж, товарищ Орлов. Я свой следующий ход сделал. Теперь твоя очередь.

В это время в кабинете Орлова.

Воздух в кабинете стоял затхлый и спёртый, как в погребе. Тут было душно. Нет. Не от того, что натопили как следует. Дело было в табачном дыме, кисловатом запахе старой бумаги и пота. Пота липкого, холодного, такого, что проступает не от жары, а от бессильной злобы.

Капитан Орлов сидел за столом, заваленным бумагами. Он впивался в столешницу локтями, сгорбился, опустил голову. На нём был расстёгнутый китель, галстук ослаблен и сдвинут вбок.

Орлов писал. Вернее, пытался писать отчёт о проведённом мероприятии в конспиративной квартире. На ручку Орлов давил так, что казалось, вот-вот порвётся бумага. Вот только сам капитан будто бы не замечал этого. Он сконцентрировался на другом. Каждая буква выводилась с огромным трудом. Он зачёркивал, рвал листы, начинал снова.

На столе, в старой стеклянной пепельнице высился курганчик из окурков. Рядом стоял пустой гранёный стакан. На дне — мутный осадок от какой-то таблетки, растворённой в воде. Цитрамон, анальгин — Орлову было неважно. Головная боль, тупая и навязчивая, как зубная, всё равно не отступала.

А потом Орлов не выдержал. Резко отшвырнул от себя ручку. Она защелкала по деревянному полу.

Орлов встал. Не вскочил, а медленно поднялся. Так, будто плечи ему прижимала непосильная ноша. Он сделал три шага к окну. За шторой — чёрная, густая алма-атинская ночь, в которой тонули огни редких машин. Его собственное отражение в стекле было бледным, размытым пятном с тёмными впадинами глаз.

«Неудачник».

Слово пришло само, холодное и точное, как выстрел. Оно впилось в мозг.

Его обвёл вокруг пальца какой-то старший сержантик. Причём сделал это на глазах у подчинённой. У лейтенанта, чёрт бы её побрал!

Он развернулся, прошёлся к сейфу. Не открывая его, упёрся лбом в холодный металл. Орлов дышал неровно, с присвистом. В груди клокотало что-то горячее и едкое — смесь ярости и унижения.

Он представил лицо Селихова — его спокойное, слегка насмешливое выражение, с которым тот вёл их «беседу». Его глаза, смотревшие на него, капитана КГБ, как на… как на посмешище.

Сдавленно, почти по-звериному зарычав, Орлов оттолкнулся от сейфа и вернулся к столу. Его взгляд упал на пресс-папье — увесистую стекляшку с пузырьками воздуха и искусственными цветочками внутри. Под ним лежал сложенный вчетверо листок.

Это была записка.

Он взял её. Бумага была тонкой, папиросной, но почерк на ней оставался всё таким же агрессивным, колючим. Буквы вдавливались в поверхность с такой силой, что создавали рельеф с обратной стороны. Это была записка от полковника Журавлёва.

Орлов развернул листок. Перечитал невесть в который раз. И снова фразы полковника, будто отточенные ножи, вонзались в нутро капитана.

«…твоя самодеятельность с „Янусом“ рискует стать позорным спектаклем. Комитет спектаклей не любит. Тем более — провальных».

Орлов почувствовал, как кровь приливает к лицу, как горят щёки.

«…не забывай о твоём нестандартном подходе в деле „Вертикаль-2“. Результат тогда был достигнут. Но методы… были сочтены чрезмерными. Сейчас, напоминаю, не 37-й год, товарищ капитан. Дисциплина и устав — вот наш метод».

Дело «Вертикаль-2». Старая, давно зажившая, но всё ещё ноющая рана.

Орлов вдруг вспомнил тот сломленный, затравленный взгляд человека, который в итоге оказался не совсем виноват. Не совсем. Но задание было выполнено. Орлов тогда получил выговор, но и похвалу за оперативность. Двойственное чувство, которое он всегда глушил сигаретами и работой. Теперь Журавлёв тыкал его этим, как палкой в больное место.

И последний, смертельный удар:

«…на развитие ситуации отводится семьдесят два часа с момента получения этой записки. При отсутствии вменяемых результатов, дела „Янус-1“ и „Янус-2“ будут переданы в ведение ГРУ по соответствующему запросу. Все твои соображения и отчётность — к этому же сроку. Ж.»

Семьдесят два часа. Лишь трое суток, или дело передадут Наливкину.

— Точно Наливкину, — сам того не ведая, несознательно прошипел Орлов.

Передадут этому карьеристу, этому улыбчивому ублюдку, который только и ждёт, чтобы подобрать обронённый кем-то кусок.

Для Орлова это будет концом. Не формальным, нет. Его не уволят. Но он станет тем самым «неудачником», тем, кто затеял авантюру и облажался. Остальные будут смотреть на него с жалостью или с презрением. Его авторитет, его имя, сделанное с таким трудом, — всё превратится в посмешище.

Рука сама сжала бумагу, смяв её в тугой ком. Он замер, глядя на этот комок, в котором теперь была заключена его карьера. Его жизнь. Потом, приложив невероятное усилие воли, он разжал пальцы. Аккуратно, с маниакальной, педантичной точностью стал разглаживать листок на столешнице, стараясь убрать каждую морщинку. Дрожь в руках мешала. Получалось плохо.

В этот момент резко, оглушительно зазвонил телефон.

Орлов вздрогнул, будто его хлестнули по щеке. Взглянул на аппарат, на чёрную, тяжёлую трубку. Звонок был настойчивым, требовательным. Служебным.

Капитан поднял трубку.

— Орлов слушает.

Голос в трубке был знакомым, жёстким, в нём звучала холодная, отстранённая официальность. Звонил майор Хмельной, начальник курсов прапорщиков.

Разговор был коротким. Орлов почти не говорил. В основном слушал. Лицо его при этом постепенно теряло остатки цвета, становясь землисто-серым. Глаза, широко раскрытые, уставились в одну точку на стене, где висел потёртый плакат с видом на Кремль.

— Вы зря переживаете, — наконец выдавил он из себя. Собственный голос показался Орлову сиплым и чужим. — Вы же знаете, я работаю по приказу… Методы соответствуют…

У Орлова не было сил спорить. Более того, майор не дал ему вставить и слово. Он был зол. Зол и, казалось, его совершенно не волновало то обстоятельство, что разговаривал он не с кем-нибудь, а с сотрудником комитета. Орлов сам не заметил, как опешил от духовитого напора Хмельного.

Разговор закончился так же быстро, как и начался. Орлов не бросил трубку, а опустил её на рычаги медленно, точно это была взведённая граната. Звякнув, аппарат замолчал.

Стало тихо. Орлов не двигался. Он сидел, вперившись взглядом в ту же точку, но уже ничего не видя. В ушах гудело. Слова Хмельного, чёткие, не терпящие возражений, бились в сознании обломками фраз: «…недопустимые методы… угроза репутации училища… буду вынужден доложить о ваших действиях, выходящих за рамки… мои подчинённые не объекты для ваших экспериментов…»

Хмельной не просто выразил недовольство. Он встал на сторону Селихова. Понимание, что позиция начальника курсов — это фиаско для дела, пришло позже, чем стыд от того, что Орлов так покорно выслушал слова майора.

«Это что же… Селихов победил?..» — пришла к Орлову ужасная мысль.

Победил уже сейчас, сегодня. Без единого выстрела. Он оказался умнее, хитрее, проницательнее. Он нашёл защиту там, где её, по идее, быть не могло.

И тогда ярость, которая было заклокотала в душе Орлова, внезапно схлынула. Её место заняло другое чувство. Это чувство было холодное, бездонное, а ещё очень знакомое… Отчаяние. Но вместе с ним пришла и ясность.

Орлов медленно обвёл взглядом кабинет. Стол, сейф, часы, плакат — всё это было частью системы. Системы, которая давала силу, но сейчас грозила его раздавить. Чтобы выжить в системе, нужно было стать её совершенным инструментом. Беспристрастным, безжалостным и… творческим.

Его взгляд упал на папки на столе. «Янус-1» — тонкая, жалкая папочка, в которой почти ничего не было. И рядом — объёмистое дело «Пересмешник» с грифом «Совершенно секретно». Он смотрел на них, совершенно не моргая. В голове, преодолевая шум и боль, начали складываться обрывки мыслей. Идеи. И возможности, которые за ними стоят. О преступности этих идей и возможностей Орлов просто не думал.

— Ты думаешь, ты не уязвим, да? — прошептал он, и голос прозвучал хрипло, но уже без дрожи. — Думаешь, ты самый умный? Да? С-с-с-сучок…

Орлов улыбнулся. И если бы кто-нибудь мог каким-то образом забраться на третий этаж, заглянуть в окошко его кабинета и посмотреть на Орлова, то он счёл бы его улыбку улыбкой безумца.

— Ну ничего… — прошипел Орлов самодовольно и принялся искать выброшенную ручку взглядом, — Был бы человек, как говорится. А «сшить» дело — это дело техники.

Орлов хохотнул собственному, невольно сложившемуся каламбуру, взял новую ручку из ящика стола. А потом принялся что-то писать на пустом листке бумаги.