Пограничник. Том 14: На заставе "Рубиновая" - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Артём Март (Глава 24) #24

Глава 24

Крик мальчишки разрезал воздух, словно нож. Казалось, это был не просто испуг. Это было узнавание, быстро переросшее в настоящий ужас.

Незнакомец замер. Просто застыл на месте. И в этой его реакции не чувствовалось ни растерянности, ни любопытства. Зато был в ней моментальный, почти машинный расчет.

Взгляд его уперся в мальчика. Потом скользнул по мне, по Фоксу, по Громиле, по толпе. Я быстро понял — он оценивает дистанцию, углы, помехи. И принимает решение.

Неизвестный не побежал.

Это было первое, что я отметил про себя. Не рванул с места, не бросился назад в переулок. Его тело даже не дрогнуло от внезапного вопля ребенка.

Вместо этого он шагнул вперёд. Резко, коротко — прямо в гущу детей и зевак, с любопытством сопровождавших нашу процессию. Глазевших на то, как шурави несут спасенного ими ребенка домой. Движение было чётким, экономичным. Не бегство — манёвр.

«Профессионал», — прошибло меня быстрой, как пуля, мыслью.

— В сторону! Расступитесь! — рявкнул я.

Гороховцы схватили налету. Они тут же бросились в толпу. От вида вооруженных, серьезно настроенных бойцов афганцы испуганно расступились. Я заметил, как Громилу задержали дети. Здоровяк не решился их распихать, словно боясь поранить, а вместо этого просто злобно рявкнул на ребятишек. Те прыснули у него из-под ног, словно стайка рыбок-мальков.

К этому моменту я уже понимал — неизвестного нет на улице.

Он растворялся. Не убежал — растворялся. Прямо у нас перед носом.

«Ловкий парень, — снова промелькнуло в голове, — но далеко ты не ушел».

— Ану расступись! Расступись, кому говорю! — кричал Громила, задрав ствол пулемета к небу так, будто готовился дать предупредительную очередь.

— Не стрелять! Никому не стрелять! — скомандовал я, метнувшись к единственному месту, куда мог скрыться ловкий сукин сын — в проулок, из которого появился.

Когда я заглянул туда, там никого уже не было.

— Фокс — за мной, — приказал я. — Тихий, Хворин — правый конец улицы, никого не выпускать! Ветер, Ученый — левый! Блокировать! Смотреть в оба! Внимание на переулки!

Сбоку тяжко засопел Громила, но его сапоги уже гулко зашлёпали по пыли, отрезая путь к выходу на базар. За ним последовал Тихий. Напряженные, чуткие, словно служебные псы, Ветер с Ученым бросились назад, заглядывая по пути в проулки.

— Там! Вижу его, там! — крикнул вдруг Ветер.

— Давай наперерез! — приказал я, когда мы с Фоксом уже кинулись в проулок.

Краем глаза, перед тем как уйти с улицы, я заметил, что старейшина, Мухаммед-Рахим, вдруг ожил. Он замахал руками, заголосил своим гортанным, хрипловатым голосом:

— Успокойтесь во имя Аллаха! Ничего не случилось! Ребёнок напугался, вот и всё!

Но мне было уже все равно. Мы с Фоксом мчались по узкому проулку мимо дувалов и хлипеньких заборов, мимо низких стен глиняных саклей.

Поиски длились несколько минут, однако Ветер почти сразу потерял незнакомца из виду. Я принял решение не растрачивать время попусту.

«Не убежал, — подумал я при этом. — Растворился. Значит, свой здесь. И ему помогли».

Когда мы вернулись на улочку, там все еще было суматошно. Местные галдели, громко и зычно ругалась какая-то женщина, махая полной рукой на мрачного Громилу.

Старейшина покровительственно воздел руки, стараясь всех успокоить.

Мальчишка все еще лежал на носилках, которые уложили на землю. К нему нагнулся его дедушка. Рядом сидел брат, стараясь успокоить.

Я медленно, будто скрипя на поворотах всем телом, перевёл взгляд на старейшину. Тот, закончив свои распоряжения, обернулся ко мне. Его тёмные, как чернослив, глаза встретились с моими. В них не было ни страха, ни злой радости от случившегося. Была усталая, каменная закрытость. Стена.

Шум понемногу стихал. Люди расходились, оборачиваясь на нас, зыркали на наши автоматы. Носилки подхватили какие-то мужчины. Мальчика понесли в дом.

Я подошёл к старейшине вплотную. От него пахло дорогим мылом и пылью.

На миг его родственники странно вздрогнули. Но вид вооруженных, крепких бойцов-пограничников заставил их остаться на своих местах.

— Видел? — спросил я тихо, без предисловий.

Он не стал отнекиваться. Кивнул, едва заметно.

— Кто это был?

— Не знаю, молодой шурави, — ответил он так же тихо, глядя куда-то мне за спину, поверх моего плеча. — Видит Аллах, далеко не каждое лицо здесь мне знакомо. Особенно если речь идет о совсем молодом человеке.

Я поджал губы. Слова старейшины меня не убедили.

— Он скрылся, — сказал я. — Спрятался здесь, в вашем кишлаке. А это значит, ему есть чего скрывать. Вам тоже?

Старейшина медленно перевёл на меня взгляд. В его глазах что-то дрогнуло — лишь на одно-единственное мгновение в его взгляде отразился страх. И все же старик умудрился ловко обуздать его. Внешне он казался совершенно бесстрастным.

— Мне неведомо, кто этот человек, — начал он спокойно, — и почему он бежал от вас, молодой шурави. Но вы устроили здесь, в Чахи-Аб, беспорядок. Вам лучше поскорее уйти и…

— В вашем кишлаке прячется враг, — ответил я резко и холодно, — времени мало. Вы окажите содействие в расследовании и поимке? Или нет?

Старик поджал губы. Я заметил, как от напряжения едва уловимо подрагивает его длинная, но узкая седоватая борода.

— Да или нет?

Шум на улице стих уже давно. Остался только тягучий гул — бормотание женщин за дувалами да нервный шепот мужчин.

С момента, когда мы заметили незнакомца, прошло примерно полчаса.

Ситуация была весёлая, ничего не скажешь. Сил у меня было немного — лишь небольшая группа пограничников, способная разве что перекрыть пару улиц. Прочесывать весь кишлак — тем более пустая трата времени. Людей не хватало даже на то, чтобы просто организовать посты на всех выходах из кишлака.

Да и незнакомец ждать не будет. Он явный профессионал, а значит, с большой долей вероятности уже скрылся. Возможно, даже покинул Чахи-Аб. Все что я мог сделать — найти здесь, в кишлаке, признаки его пребывания. Но главное — попытаться вытащить из старейшины какую-нибудь информацию.

Допросить мальчика, к слову, мы не смогли. Старейшина Мухаммед-Рахим, конечно, вызвался переводчиком. Сделал это с деланной, преувеличенной вежливостью, но пацан, после накатившей на него истерики, был будто не в себе. Он молчал, глядел в одну точку и не отвечал на вопросы. Старик же — его дедушка — молил нас о том, чтобы мы скорее покинули его жилище.

Быстро поняв, что говорить с мальчонкой бессмысленно, я вышел в небольшой, пыльный двор глиняного домишки. Вслед за мной вышел и старейшина.

Он остановился в пяти шагах, выпрямившись во весь свой невысокий рост. Старик казался совершенно спокойным, даже невозмутимым, но его пальцы, перебирающие четки, двигались слишком быстро, нервно.

— Вы ничего здесь не найдете, товарищ прапорщик, — сказал он суховато, — а потому, прошу вас, заберите своих людей и покиньте Чахи-Аб.

Я не ответил. Посмотрел на Ветра, шедшего к нам, закидывая на плечо подсумок с рацией.

— Доложил?

— Так точно, товарищ прапорщик.

— Что начальник?

— Приказал, — нервно сглотнул Ветер, косясь на старейшину и его родственников, — приказал ничего не предпринимать. Сказал, приедет сам, вместе с замполитом.

Сам, значит? Видимо, решил, что у нас тут межнациональный скандал намечается. Вот и мчится мириться со старейшиной. А такой подход приведет лишь к одному — происшествие просто замнут. И неизвестно, чем это может обернуться для нас в будущем.

— Извините, уважаемый Мухаммед-Рахим, но сейчас мы вынуждены остаться.

— Молодой шурави… — вздохнул старик, — вы человек умный. Вы все видели. Давайте же говорить на языке фактов. Кто был этот незнакомец? Ни я, ни вы не знаем. Что он делал у нас в Чахи-Аб? Тоже. Куда он убежал — нам неизвестно. Но зато я вижу, как напуганы люди. И сейчас лишь вы источник этого страха.

Я кивнул в сторону дома, куда унесли Ахмада.

— Мальчик не кричал от того, что испугался моих сапог. Он узнал в том человеке убийцу. Вы тоже его видели. Он точно не пасет овец и не торгует изюмом. Он солдат. Чужой солдат. И он сейчас здесь, в вашем кишлаке. По крайней мере был. Вы его прятали. Сознательно или нет — теперь это наша общая проблема.

Лицо старейшины не дрогнуло. Но я увидел, как зрачки его сузились, будто от резкого света. Его родственник, тот, что покрупнее, непроизвольно опустил руку к поясу, где под чапаном точно скрывалось что-то колюще-режущее или ударно-дробящее.

— Вы обвиняете меня в том, что я укрываю в своем доме врагов? — спросил старейшина, и его глаза неприятно сузились.

Я приблизился к старейшине. Смерил обоих его спутников таким взглядом, что те не шелохнулись, только состроили хмурые, деланно суровые лица.

— Вот смотрите, — негромко заговорил я, и в моем тоне послышался металл, — у меня сейчас два пути. Первый: я послушаюсь вас, разверну своих ребят и уйду. А потом этот солдат и его люди сделают в Чахи-Абе или его окрестностях то, за чем пришли. Может, это будет диверсия. Может, убийство кого-то из ваших же или моих. В таком случае очень скоро сюда приду уже не я с горсткой бойцов. Сюда приедет целая рота. С особистами. И они будут копать. И найдут все, что вы сознательно или бессознательно скрываете. И тогда вы будете отвечать не передо мной, прапорщиком, а совершенно перед другими людьми. С совершенно другими полномочиями.

Я сделал маленькую паузу, давая словам впитаться.

Старейшина хмурился, стараясь спрятать поблескивающий страх в глазах.

— Теперь… — несколько нерешительно начал он, но потом тон его стал жестче, — теперь вы мне угрожаете, товарищ прапорщик.

Я долго смотрел ему в глаза. Потом приказал:

— Лисов, собирай людей. Мы уходим. Ветер — доложить начзаставы. И давайте живей. Мне еще в штаб мангруппы рапорт писать. Пусть проверяют сами, что тут и как.

Бойцы, ждущие во дворе и за оградой, принялись несколько непонимающе переглядываться. Однако стали выполнять приказ. Ветер снял рацию с плеча.

— Нет, стойте, — вдруг решился старейшина, когда увидел, как я ухожу.

Я обернулся.

— Что будет, если я соглашусь? — прохрипел он, и его сильный, в общем-то голос сделался каким-то жалостливым, почти старческим. Соответствующим облику.

— Вы санкционируете мое присутствие, — сказал я. — Формально. Я проведу тихий поиск. Со всем уважением к местным традициям и жителям. Без стрельбы, без обысков на глазах у всей улицы. Я найду его, или его следы, и мы исчезнем. Вы отделаетесь испугом. Сохраните лицо и перед своим народом, и перед моим начальством. Но решить вам нужно сейчас.

Я отступил на шаг, давая ему пространство.

Мухаммед-Рахим молчал. Долго. Его пальцы сжали четки так, что костяшки побелели. Он смотрел куда-то мне за плечо, поверх хлипкого заборчика, отделяющего двор от улицы. Но видел, наверное, совсем другое.

Он медленно перевел взгляд на меня. Вся напускная важность слетела с него как шелуха. Передо мной остался лишь усталый, напуганный старик.

— Я… — его голос стал сиплым, он откашлялся, — я не знаю, где чужаки. Клянусь Аллахом. Но… если они есть в Чахи-Абе, это мой позор. Я помогу вам… поговорить с людьми. Узнать.

— Хорошо, — кивнул я.

— Но, — он поднял палец, и в его тоне снова мелькнул огонек былой властности, — тихо. Ваши солдаты… пусть ждут здесь. Только вы. И… может быть, еще двое. Без оружия на виду. Нельзя пугать людей.

Я удержался от того, чтобы усмехнуться. Хитрый старик торговался до последнего, пытаясь сохранить крупицу контроля. Это было хорошим знаком. Знаком слабости.

— Без оружия на виду, — согласился я. — Я и двое моих. Через десять минут.

Я развернулся и пошел к своим, чувствуя, как его взгляд, тяжелый и полный немой ненависти, впивается мне в спину. Сделка была заключена. Он будет тянуть время, кивать, водить меня по ложным следам. Но он сдал главное — разрешил мне быть здесь. Разрешил искать.

* * *

Воздух в низкой комнате был густой, пропитанный запахом свежеиспеченных лепешек, баранины с рисом и дыма от очага. Карим сидел на большом верблюжьем скате во главе маленького обеденного столика.

Ужин пах превосходно, да только аппетита у гончара совсем не было. Его заменило неприятное, скользкое чувство беспокойства, огромным слизнем ползающее по нутру.

Он медленно жевал, глядя в свою глиняную чашку, стараясь не встречаться взглядом ни с кем.

Его жена, Зухра, сидела чуть поодаль, плечи её были напряжены, как струны. Она не ела, а лишь перебирала в пальцах край своего платка, украдкой бросая взгляды на запертую дверь в глухой задний двор. Там, в старом сарае для инструментов, были Они. Их гости.

Старая мать Карима, Мариям-апа, что-то негромко бормотала себе под нос, перебирая четки костлявыми пальцами. Её мутные глаза видели то, чего другие не замечали — страх в напряженном лице сына.

— Папа, а почему дядя Забиулла не выходит ужинать? — спросил средний сын, Али, с неподдельным детским любопытством. Он уже доел свою порцию и смотрел на дверь. — Он же гость.

Карим вздрогнул. Ложка слегка звякнула о край чашки.

— Он… он нездоров, сынок. У него… живот болит. И его друг ухаживает за ним.

— А можно я отнесу ему лепёшку? Мама говорит, на пустой желудок болезнь не уходит.

— Нет! — резче, чем хотелось, ответил Карим. Потом, видя испуг в глазах мальчика, смягчил голос: — Не надо. Они… они уже поели. Раньше. Им нужен покой.

Зухра тихо вздохнула. Её взгляд, полный немого укора, встретился с взглядом Карима. Она ничего не сказала. Не нужно было. Они оба знали, на какой крайний шаг он пошёл, пустив под свою крышу дальнего родственника Забиуллу и того молчаливого, странного человека с холодными глазами. Долг чести — это одно. Но страх за детей, за этот дом, за тихую жизнь, которая наконец наступила, когда Карим вернулся с гор и закопал свой автомат на пустыре — это другое.

— Мне сказали, у мечети сегодня русские солдаты ходили, — тихо, словно боясь спугнуть тишину, проговорила Зухра. — С носилками. И старейшина с ними говорил.

— Ничего страшного, — пробурчал Карим, отодвигая чашку. Есть он больше не мог. — Старый Юсуф сказал, они нашли в горах Ахмада, внука старика Гулам Хазрата. Это их дела.

— Их дела всегда становятся нашими делами, — прошептала она, но тут же замолчала, потому что младшая дочь, Амина, начала капризничать, требуя ещё топлёного масла в свой рис.

Карим закрыл глаза. В ушах стучало. Он вспоминал вчерашнюю ночь, когда Забиулла, бледный как смерть, с тёмным пятном на боку, постучался в его калитку. Вспоминал его слова: «Кровь за кровь, Карим. Вспомни свою раненную осколком ногу тогда, в горах. Вспомни, как я нес тебя на себе. Какое обещание ты дал мне тогда? Дал сам, без принуждения». И он, Карим, согласился. На три дня. Только чтобы дать им передохнуть, а потом и уйти.

Он строго-настрого велел им не высовываться, не выходить на улицу. Особенно тому, второму, чьи глаза смотрели сквозь тебя, будто ты пустое место.

Правда, скрывать свое решение от всех он не мог. А потому сегодня утром отправился в мечеть, ведь знал, где в это время искать старейшину Мухаммед-Рахима. А еще знал, что такого своеволия старейшина не прощает. Особенно тем, чьи тайны он охраняет.

В конце концов Карим был обязан Мухаммед-Рахиму своей новой, мирной жизнью.

И тут в дверь постучали.

Не в калитку на улицу, а сразу в тяжелую деревянную дверь дома. Три резких, отрывистых удара. Как будто стучали не костяшками, а рукояткой ножа.

Все замерли. Даже дети почувствовали общее напряжение, загустевшее в комнате. Амина притихла, широко раскрыв глаза.

Зухра вскочила, инстинктивно прижав к себе младшую. Мариям-апа перестала шептать и уставилась на дверь, словно видела сквозь дерево.

Карим медленно, с трудом поднялся. Раненая, плохо сросшаяся нога едва слушалась гончара. Он сделал шаг, потом ещё один.

— Кто там? — спросил он, и голос его прозвучал сипло, и самому ему показался каким-то чужим.

— Открой, Карим. Я от Рахима-аги, — прозвучало снаружи. Голос был низким, знакомым. Это был Саид, один из племянников старейшины. Человек с руками, как каменные жернова и взглядом волка.

Карим обернулся, кивнул жене — мол, успокой детей. Потом, с трудом затаив дыхание, похромал ко входу. Откинул тяжелую деревянную задвижку и приоткрыл дверь.

На пороге, залитый багровым светом уходящего солнца, стоял Саид. Один. Его чапан был расстёгнут, руки опущены вдоль тела. Он смотрел прямо на Карима. Не в глаза, а куда-то в переносицу, оценивающе, холодно.

— Мир твоему дому, Карим, — сказал он без всякой теплоты в голосе.

— И твоему, Саид-джан. Входи, раздели с нами…

— Нет времени, — отрезал Саид. Он не сдвинулся с места, не сделал ни шага вперёд, чтобы переступить порог. Это был плохой знак. Очень плохой.

— Рахим-ага велел передать.

Карим почувствовал, как на спине выступил холодный пот.

— Я слушаю.

Саид наклонился чуть ближе. Его дыхание пахло табаком и чем-то горьким.

— Мы разрешили тебе помочь им. Из уважения к памяти твоего отца и к долгу перед Забиуллой. Мы дали тебе сохранить лицо.

Он помолчал, давая словам впитаться в разум Карима, словно это был яд.

— Но ты подвёл нас, Карим. А значит — тебе и отвечать.

От автора:

* * *