Пограничник. Том 14: На заставе "Рубиновая"

Глава 16

— Селихов! Александр! Ты?

Голос разрезал шум площади, как лезвие — плотную ткань. Он был радостным, громким, поставленным. И до боли знакомым.

Я обернулся. И на мгновение мир сузился до одной точки.

Искандаров стоял в трёх шагах от нас, застыв на полудвижении, так будто только что вышел из толпы. В одной руке он держал свернутую в трубочку газету, другой уже тянулся для рукопожатия. И улыбался. Улыбался широко, по-человечески. По-настоящему добродушно.

— Ну надо же, какая встреча! — сказал Рустам Булатович Искандаров, майор КГБ СССР.

Мой мозг сработал на опережение, просканировав его за долю секунды. Он выглядел… другим. Не тем изможденным стариком-скелетом в грязной форме, которого мы с Наливкиным и Масловым вытащили из подвала-каземата полуразрушенного Каравансарая, когда играли в смертельные догонялки с Чохатлором и душманами.

Тогда его лицо было серым, как пепел, а в глазах стояла пустота человека, пережившего слишком много. Сейчас он был загорелым, даже румяным. Волосы, коротко стриженные, с проседью на висках, аккуратно зачесаны. Но главное — осанка. Прямая, собранная, без тени какой-либо сломленности.

Он был в штатском. Носил хороший, добротный костюм песочного, почти бежевого цвета из легкой шерсти. Костюм был не кричащий, но и не дешевкой. Такие носят ответственные работники среднего звена.

На груди майора красовалась белая рубашка, галстука не было. Верхнюю пуговицу Искандаров расстегнул, расслабив воротник. На ногах он носил темно-коричневые туфли «венгерки» на мягкой подошве.

И перчатки. Тонкие, кожаные, светлые перчатки. В такую жару.

— Рустам Булатович, — голос мой прозвучал ровно, я сделал шаг навстречу, автоматически принимая протянутую руку. — Вот не ожидал. Здравствуйте.

Его рукопожатие было крепким, уверенным. Но сквозь тонкую кожу перчатки я почувствовал необычную структуру его ладони — что-то жёсткое, стянутое.

— Да я сам не ожидал, — засмеялся он, отпуская мою руку и тут же переводя взгляд на Наташу. Его глаза, серые, невыразительные, как пуговицы, смягчились, в них появилось искреннее любопытство. — Просто прогуливался, вспоминал молодость… И вдруг — ты! Да еще не один!

— Наташа, моя невеста, — представил я, чувствуя, как она слегка прижимается ко мне. Наташа, это майор Искандаров, Рустам Булатович. Нам приходилось встречаться… за речкой.

«Встречаться за речкой». Самое безопасное и самое лживое определение из всех возможных, что я мог подобрать. Но для меня это было в порядке вещей, ведь я знал Наташу слишком хорошо. Исповедовайся я ей обо всём, что мне пришлось пережить в Афганистане, Наташа бы просто сошла с ума от переживаний.

Она всегда была такой, даже в зрелом, почти преклонном возрасте оставалась эмоциональной, словно девочка. Особенно если дело касалось плохих новостей. Особенно если новости эти касались её близких. Или меня.

Да. Я понимал — она имеет право знать о том, что приходилось переживать её мужу на службе. Но не меньше права она имела на душевное спокойствие, которое я всегда пытался обеспечить моей супруге. Время для правды придет. Всегда приходило. Но наступало оно лишь тогда, когда правда эта становилась настолько давней, что уже не могла ранить её. И это всех устраивало. Даже её.

— Очень приятно, — Искандаров сделал небольшой, почти старомодный поклон. Он не стал пытаться пожать ей руку, и это было правильно. — Он рассказывал мне о вас при нашей последней встрече. Очень рад познакомиться.

Наташа зарумянилась, смущенно улыбнулась.

— Здравствуйте. А он мне о вас… почти ничего не писал, — она бросила на меня быстрый, укоризненный взгляд.

— И правильно делал! — Искандаров снова рассмеялся, и этот смех был чуть громче, чем требовала ситуация. — Скучная я личность, бумажная крыса. В отличие от него. — Он кивнул в мою сторону, и в его глазах промелькнуло нечто вроде горькой гордости. — Этот, бывало, такое вытворял, что мы, штабные, только ахали. Но знаешь что, Саш? Того каравансарая я, наверное, никогда не забуду. Ох как мы тогда от «Аистов» улепетывали. Уж я всего уже и не помню. Но по словам знакомых мне ребят — было весело.

Он говорил весело, непринужденно, как о забавном приключении. Но в словах этих была конкретика, которую не знал никто, кроме своих. Наташа ахнула, её глаза расширились.

— Какого каравансарая? Каких аистов? Саша, ты ни слова…

— Рустам Булатович любит приукрасить, — вставил быстро я, ледяной тон моего голоса должен был просигналить Искандарову, что не стоит говорить лишнего. — Обычная служба. Все через это проходили.

Искандаров поймал мой взгляд. На долю секунды его улыбка дрогнула. Он будто спохватился.

— Ну да, ну да, обычная, — поспешно согласился он, делая вид, что смотрит на проезжающий автобус. Но я видел, как его глаза, эти серые «пуговицы», на мгновение сфокусировались не на автобусе, а на милиционере, неспешно обходившем стоянку такси. Разведчик, казалось, быстро, профессионально оценивал окружающую обстановку. А главное — почти несознательно. Автоматизм. Не выключаемый. Или, по крайней мере, действующий во время оперативной работы.

— А вы надолго в Алма-Ате, Рустам Булатович? — спросила Наташа, пытаясь сменить тему, но её взгляд был полон вопросов ко мне.

— Командировочка, — махнул рукой Искандаров, поворачиваясь к нам. Его движения были плавными, экономичными. Ничего лишнего. — В филиал нашего… учебного заведения. Кадры готовим для работы за рубежом, понимаешь ли. Скукота — бумаги, характеристики, согласования. Но хоть из Москвы вырвался. Дышу воздухом, вспоминаю, как сам когда-то… — он снова посмотрел на меня, и в этот раз его взгляд был сложнее. И походил на тот, каким он смотрел на меня в комнатушке пограничной заставы «Шамабад». Когда просил об «Услуге». Когда благодарил за спасение свое и своей дочери Амины. Была в нем, в этом взгляде, какая-то усталая тяжесть.

— Как, кстати, дочка ваша, Амина? — спросил я, чтобы перебить ход его мыслей. — Устроилась тут, в Союзе?

Его лицо на миг стало абсолютно непроницаемым. Я удивился, с какой легкостью этот человек меняет эмоциональный окрас собственного лица. Но, конечно, своего удивления я, привычным делом, не выдал.

— Спасибо, Саша. Она еще ребенок. А у детей все плохое быстро забывается. Сейчас в «Артеке», представляешь? Путевку выбили. — Он улыбнулся, но уголки его глаз не сморщились. Улыбка, казалось, не дошла до них.

Я поймал себя на мысли: «Артек». Конец апреля. Лагерь только-только готовится к летнему сезону. Эта странная нестыковка заставила меня немного насторожиться. Хотя сам до конца не понял — была ли это обоснованная настороженность или выработавшаяся за долгие годы службы инстинктивная реакция на странности в поведении окружающих.

— Ой, как здорово! — воскликнула Наташа. — «Артек»! Это же мечта любого школьника!

— Да уж, — кивнул Искандаров, и его рука в перчатке непроизвольно потянулась поправить несуществующий галстук. — Там сейчас, наверное, целая куча инструкций по технике безопасности. Вплоть до того, как суп в столовой правильно есть, чтобы не подавиться. — Он засмеялся.

Эта его реплика о деталях показалась мне несколько неловкой. Такой, будто бы Искандаров понял, что прокололся в собственной легенде, и попытался сгладить этот нюанс. Отвлечь слушателей на эти странные детали о лагере. Выставить свой прокол шутливым и незначительным. Таким, на который не стоит лишний раз обращать внимание.

«Уймись, Паша, — проскользнула в голове быстрая, как пуля, мысль. — Это же Искандаров. Человек, с которым ты всего на несколько дней сожрал столько пудов соли, что некоторым и на две жизни хватит. Перестань ждать подвоха. Твоя профдеформация тут не к месту. Праздники на носу, ты увиделся с Наташей за столько времени. Да еще и со старым боевым товарищем. Расслабься».

«Он работает в КГБ, — не унималась упрямая чуйка, — он офицер КГБ, Селихов. Будь начеку и держи ухо востро».

Солнце било в глаза, отражаясь от лобовых стекол «жигулей» и «волг», выстроившихся в очередь к вокзалу. Воздух был густым, тёплым, наполненным пыльцой с цветущих где-то за городом яблонь и сладковатым дымком от жаровни с шаурмой. Пахло весной, асфальтом и предвкушением праздника. Над площадью, на тросах, уже висели гирлянды из красных флажков, и рабочие, стоя на стремянках, покрикивали что-то друг другу, закрепляя растяжку с привычной надписью «МИР! ТРУД! МАЙ!».

Мы зашагали медленно, бесцельно, вдоль ограды вокзала. Стали болтать обо всём и ни о чём.

Я был между ними. Наташа — живая, теплая, из мира, где есть мороженое, свидания и планы на завтра. Искандаров — из другого мира. Мира теней и долга перед Родиной. Эта их странная, несовместимая энергетика, которая сейчас клубилась вокруг нас, густая и невидимая, казалась не могла смешаться. И всё же смешивалась, отражаясь в душе чем-то тревожным. Странным.

— Так ты, говоришь, значит, завтра уже едешь? — спросил Искандаров, и в его голосе прозвучала неподдельная, казалось бы, озабоченность.

— Ночным поездом, — кивнул я.

— На новое место? — Он задавал вопросы, на которые, как ему должно было быть известно, я не стал бы отвечать при Наташе.

— На новую заставу, — уклончиво сказал я. — Четвертая мангруппа.

— А, понимаю, — он кивнул, и его взгляд снова убежал в сторону, скользнул по лицам прохожих, по окнам верхних этажей. Да так, будто бы Искандаров ожидал увидеть там скрытую слежку. Даже здесь, в мирной толпе, майор не мог отключить свои инстинкты. Или не хотел.

Наташа что-то говорила о своей подруге в мединституте, о том, как та устроила её в общежитие. Я кивал, улыбался, но всё моё внимание было приковано к человеку слева. К тому, как он дышит. Как держит спину. Как его перчатки, светлым пятном, мелькают в такт шагам.

И тогда, когда Наташа на секунду замолчала, Искандаров сказал тише, почти для меня одного:

— Наливкина не видел здесь, случайно? Майора?

Вопрос прозвучал как бы между прочим. Но время и место были выбраны идеально — Наташа отвлеклась, рассматривая плакат с космонавтами. Я внутренне ещё сильней насторожился.

— Нет. А что? Он тоже здесь? В городе?

— Да так… знаю, что он тоже здесь бывает время от времени. Хотя, может быть, и в Москве. А может — сам знаешь где, — Искандаров махнул рукой, но взгляд его стал проницательным и острым, словно шило.

Эти слова были брошены им так, будто бы он проверял меня. Закинул удочку и ждал, какова будет ответная реакция.

— Не слыхал, — буркнул я, чувствуя, как Наташа снова берет меня под руку.

— Жаль, — Искандаров вздохнул, и в этом вздохе была неподдельная, странная усталость. Не физическая. Душевная. — Хороший офицер. Прямой. Знаешь, ведь после того раза мы с ним стали хорошими друзьями. Даже… — он не договорил, посмотрел на свои руки в перчатках, сжал и разжал кулаки. И в этот момент манжета правой перчатки слегка сползла.

Я увидел его кожу. Не здоровую. Бледную, розовато-синюшную, стянутую, как пергамент. И поперёк тыльной стороны запястья — плотный, багровый рубец. След от верёвки. Или от раскаленного металла. Память о плене, которую он носил с собой.

Он заметил мой взгляд. Резким, почти нервным движением поправил перчатку, закрыв шрам. Наши глаза встретились. В его — на мгновение мелькнуло что-то вроде стыда. Или предупреждения. Он знал, что я увидел. И знал, что я понял.

— Ну, друзья мои, — вдруг сказал он громко, снова включая свой «светский» голос, и посмотрел на часы. Не на дорогие швейцарские, которые могли быть у оперативника, а на простые, советские «Славу» с потускневшим циферблатом. — Заболтался я с вами. Меня ждут в обкоме, нужно пару справок по моим курсантам согласовать. Праздники, понимаешь, всё горит.

Он повернулся к Наташе, взял её руку и, к её явному смущению, слегка склонился, почти по-дворянски коснувшись её пальцев губами.

— Было бесконечно приятно, Наталья. Береги этого парня. Он… — майор запнулся, подбирая слова, и в его голосе вдруг прорвалась какая-то настоящая, не наигранная искренность. — Он того стоит.

Потом он повернулся ко мне. Протянул руку. Я пожал её.

— Счастливо, Саша. Служи как служил. — И его пальцы, сквозь кожу перчатки, сжали мою ладонь. Не сильно. Но казалось, сильнее, чем нужно. В этом рукопожатии было всё: и благодарность, и предупреждение, и какая-то непрошенная, мучительная вина. И этот жест сказал мне больше, чем все остальные.

— Взаимно, Рустам Булатович, — выдавил я.

Он кивнул, развернулся и пошел. Не быстро, не медленно. Просто растворился в толпе, идущей от вокзала. Спина ровная, шаг уверенный. Серый человек в песочном костюме исчез, будто бы его и не было.

Я стоял, чувствуя, как холод от того рукопожатия застывает у меня в костях, несмотря на палящее солнце.

— Какой странный человек, — тихо сказала Наташа, глядя ему вслед. — И… грустный какой-то. И перчатки в такую жару… Аллергия, говорил?

— Да, — автоматически ответил я. — Аллергия.

Мир вокруг снова обрел звуки и краски. Крики продавцов, рёв двигателей, смех. И музыка. Но для меня он теперь был другим. За каждой улыбкой, за каждым красным флажком, казалось, скрывалась какая-то холодная и расчетливая тень.

— Саш, а что за история с «Аистами»? — спросила Наташа, и в её голосе снова зазвучал лёгкий, но настойчивый упрёк. — Ты никогда…

— Потом, — перебил я её, стараясь, чтобы голос звучал мягко. — Обещаю, всё расскажу. Но потом. А сейчас… Мороженого хочешь?

Её лицо просветлело.

— Очень!

— Тогда пошли, — я взял её под руку и повел к уличному холодильнику с синим зонтиком, где уже выстроилась очередь из пионеров и солдат, а миловидная, пухленькая тетя-продавец заботливо доставала и передавала страждущим новое «Эскимо» на палочке или пломбир в вафельном стаканчике.

Пока Наташа, встав на цыпочки, выбирала между «пломбиром в вафле» и «Эскимо», я отошел на шаг, под предлогом — посмотреть расписание на стенде.

Образ Искандарова всё еще стоял перед глазами: перчатки. Шрам. Бегающие глаза. Слишком подробная легенда. Сжатие ладони.

Это была не случайная встреча.

Я сунул руку в карман парадного кителя. Там, рядом с удостоверением и пропуском, лежал тот самый, помятый уголок тетрадного листа. Я достал его. Бумага была теплой от моего собственного тела.

Я развернул записку.

На ней красовался кривоватый, явно написанный нервной рукой, но всё ещё четкий почерк Лиды. Ничего лишнего. Только фамилия и инициалы. И, возможно, единственная в её жизни искренняя попытка что-то исправить.

ИСКАНДАРОВ Р. Б.

Я поднял глаза от бумаги и посмотрел туда, где совсем недавно растворился этот серый и невзрачный человек в песочном костюме. Такой знакомый и незнакомый одновременно.

Толпа бурлила, смеялась, жила. Искандарова уже не было видно.

Но он был здесь. Где-то рядом. И он уже не друг. Он — задание. Он — «Зеркало». Он — моя новая война, которая началась здесь, под ярким апрельским солнцем, под безмятежным свистом дроздов в ветвях большого каштана.

— Саш! — окликнула меня Наташа. Она стояла у холодильника с мороженым, держа в каждой руке по стаканчику, и смотрела на меня с беспокойством. — Ты чего? Иди скорее, а то растает!

Я сунул записку обратно в карман, глубоко вдохнул пахнущий пыльцой и сладкой ватой воздух. И пошел к ней, заставляя уголки губ превратиться в спокойную улыбку.

— Иду, — сказал я. И это слово прозвучало как клятва. Клятва защитить этот хрупкий мир с мороженым, с Наташиными смеющимися глазами, от всех теней, что сгущались на горизонте. Даже если одну из них, из этих теней, отбрасывал человек, которому я когда-то спас жизнь.