Пограничник. Том 14: На заставе "Рубиновая"

Глава 18

— Как это случилось, товарищ старший лейтенант? — спросил я почти сразу.

Чеботарев стоял ко мне полубоком и в такой позе, будто разговор окончен, а сам он собирается просто уйти. Но при этом ноги его, казалось, вросли в рыжую пыль.

Создавалось впечатление, что старший лейтенант носит в душе что-то такое, о чём рад бы был рассказать кому-нибудь. Отвести душу. Однако его холодный взгляд давал понять — начальник заставы знал — взболтнёшь лишнего, и это может выйти боком.

Чеботарев молчал и смотрел куда-то за периметр, на горы. Его лицо казалось какой-то маской, что он насильно натянул, чтобы скрыть истинные свои эмоции, — выгоревшая на солнце кожа, трещины у глаз, ничего лишнего.

И тем не менее он молчал. Медлил отвечать на вопрос.

— Товарищ старший лейтенант, — снова заговорил я, покачав головой. — Мне здесь служить. Служить на месте погибшего Пожидаева. А значит, я должен знать, с чем буду иметь дело.

— Я уже тебе говорил, — Чеботарев разлепил сухие, слипшиеся губы. — Просто делай своё дело и не лезь лишний раз, куда не надо.

— Прапорщик Пожидаев залез, куда не надо?

Чеботарев резко обернулся. Во взгляде его блеснуло неприятное раздражение.

— Вы говорили, что слышали обо мне, — сказал я, глядя ему в глаза. — А значит, знаете, что отступать я не привык. Всем будет лучше, если я пойму, с чем имею дело. Иначе мне придётся импровизировать.

Старший лейтенант поджал губы. Поправил пыльноватое кепи.

— Лишние проблемы не нужны ни мне, ни вам, — сказал я. — А проблем можно избежать, если знаешь, как действовать.

Он помедлил ещё несколько мгновений.

— Прапорщик Пожидаев погиб в результате несчастного случая, — наконец сказал Чеботарев. Сказал ровно, словно зачитывал строчку из похоронного извещения. — Проверял пост на южном скате. Сорвался. Трагедия, но бывает.

Я дал паузе повиснуть. Почувствовал, как густой, горячий полуденный воздух лезет в нос.

— Один пошёл? — спросил я, не меняя тона.

Чеботарев медленно отвел взгляд. Но я успел заметить, как в его светлых глазах мелькнула новая вспышка раздражения.

— Нарушил инструкцию, значит, — проговорил я.

— Он был принципиальным, — старлей пожал одним плечом. — Всё хотел видеть своими глазами. И документы свои вёл, и проверки. Скрупулёзный.

— И часто он ходил проверять посты в одиночку? — спросил я. — Или только в тот раз?

— Селихов, это что, допрос? — поморщился вдруг старлей.

— Нет. Но мне кажется это странным, — я добавил в голос не безобидной задумчивости. Сильно, с наскоку, давить было нельзя. Я понимал — одно неверное слово, и старлей сорвётся с крючка. Откажется говорить совсем. А расспросить его было нужно. Расспросить, чтобы лучше понять — что же тут творится.

— Со старослужащими как ладил? — сменил я угол.

Чеботарев фыркнул, губы его плотно сжались.

— Служба. Бывало всякое. Не санаторий.

Я кивнул в сторону того ДЗОТа, где, скрытые от нас углом большой палатки-столовой, трое бойцов чистили оружие.

— А с ними? — я сделал ударение на слове. — С Гороховым-то? Я видел, как он на меня смотрел. Так же и на Пожидаева пялился?

Старлей замолчал. Снова глянул на меня, и в его глазах что-то дрогнуло, словно под тонкой плёнкой льда пошла вода. Его пальцы непроизвольно пошевелились, будто ища в кармане папиросы.

— Товарищ старший лейтенант, — начал я тише, шагнув чуть ближе, чтобы не услышали с поста. — Я новенький на заставе, но не в армии. И тем более не слепой. Здесь у вас вонь стоит не только от горелой каши.

Чеботарев нахмурился, но не перебил.

— Здесь «вонь» от трупа, который забыли закопать, — продолжил я, глядя прямо в его усталые, серо-голубые глаза. — Если вы понимаете, о чём я. А вы понимаете. Мне тут жить, товарищ старший лейтенант. И служить. Мне нужно знать, на что я могу наступить. И куда вляпаться. Повторюсь: лишние проблемы не нужны никому. А очень, очень много проблем можно избежать лишь тем, что вы правильно проинформировали подчинённого. Уж вам ли не знать, так?

Чеботарев сглотнул. Его кадык резко дёрнулся. Он отвел взгляд, и его плечи, до этого собранные по-офицерски, слегка ссутулились.

— Чёрт… — выдохнул он почти беззвучно. Потом с хрустом провёл ладонью по синеватой щетине на щеках. — Ладно. Селихов… Без мыла в…

Чеботарев осекся. Потом обернулся, убедился, что рядом никого нет. Немного помедлил, доставая и закуривая сигарету. А потом заговорил быстро, сдавленно:

— Конфликт у них был. Серьёзный. Пожидаев устроил тут склад по всем правилам. Чуть ли не каждую гильзу считал. А Горохов и его волчары… Они с вылазок трофеи тащили. Оружие, прицелы, медикаменты. Всё что с тел снимут. Что-то сдавали, что-то… оставляли. Для себя. Для дела. Пожидаеву это было как кость в горле. Увидел у одного из гороховских, у парня по кличке «Сухарь», лучшего снайпера заставы, прицел. Снайперский импортный. Требует сдать. Тот — ни в какую. Мол, добыча, она для работы нужна.

Я молчал, давая ему выговориться.

— И твой предшественник, — Чеботарев снова сглотнул, и в его голосе появилась горечь, — он не ко мне пошёл. Не стал разбираться тут, на месте. Он взял и написал рапорт прямиком в Особый отдел. О хищении военного имущества.

— И нагрянула проверка, — кивнул я.

— Ну… — старлей усмехнулся криво. — Приехали. Забрали «Сухаря». Парень был тихий, глазастый. Лучший стрелок у Горохова, всё-таки. Его глаза и уши в горах. Его… там, в отделе, раскололи. Он на себя и на других стучать начал. По мелочи, но хватило. Суд. Тюрьма. Доказали три эпизода, по двум гороховским парням. Оба пошли по этапу.

Он замолчал, и в тишине я услышал, как у него слегка хрустнули пальцы, сжатые в кулак.

— После этого Горохов и Пожидаев жили как паук и скорпион в одной банке, — продолжил он. — Горохов его на дух не переносил. Прапорщик их боялся, но и пакостил, как мог: пайки им последние выписывал, заявки «терял». А я… — он снова отвернулся, — а я сделал вид, что не замечаю. Потому что без Горохова и его ребят мы тут, на этом клочке, за месяц загнёмся. Остальные-то что? Большая часть личного состава — новички. Слоны с в-о-о-о-т такими хоботами. По колено. А парни, кто чуть-чуть обстрелялся, второго года. Те… — Чеботарев вздохнул, — те гибнут быстро. Им в самое пекло приходится идти. А Горохов и его парни… Они — костяк. Они те, кто ходили, мать его, в огонь и живыми возвращались. Они знают эти горы как свои пять пальцев. Они держат периметр.

В его словах была голая, циничная правда. Правда командира, который выбрал меньшее зло и теперь тонет в нём по уши.

— А результаты расследования? — спросил я. — После смерти Пожидаева.

— Конечно. Приезжали, — кивнул Чеботарев как-то нехотя.

— И что? — я сделал паузу, давая вопросу многозначительно повиснуть в воздухе. — Неужели те, кто вёл дело, не увидели очевидного? У Горохова был мотив. Сильнейший. Месть за своих людей. Где гарантия, что Пожидаев просто сорвался? Где в этот момент вообще находились люди Горохова и он сам?

Чеботарев резко повернулся ко мне. Его лицо стало напряжённым, в глазах вспыхнуло что-то странное — не злость, а почти животный страх, смешанный с усталостью. Он открыл рот, и я уже ждал ответа — оправдания, лжи, упрёка в мою сторону.

Внезапно низко висящий на невысоком столбе колокол заговорил. Из него вырвался хриплый голос дежурного:

— «Начальник заставы, срочно на КП! Связь со штабом группы, немедленный приём!»

Звук был таким резким в тишине, что старлей даже вздрогнул. Потом Чеботарев замер на секунду, и я увидел, как по его лицу прямо-таки расползается облегчение. Да такое детское и слабо скрываемое, словно его только что вызвали к доске, а потом прозвенел звонок.

Чеботарев уставился на колокол. Потом посмотрел на меня. Взгляд его снова стал пустым и каменным.

— Вопрос закрыт. Не обсуждается. Займись своими делами, товарищ прапорщик.

И он развернулся и зашагал к КП быстрой, почти бегущей походкой, оставив меня одного в рыжей пыли под палящим солнцем.

Вечером в столовой стояла та же духота, что и снаружи, только сгущённая запахом переваренной перловки и тушёного жира. Воздух был влажным и тяжёлым. Я стоял в проёме, давая глазам привыкнуть к тусклому, неприятному свету керосиновых ламп. Очередь ждущих своего нехитрого ужина бойцов двигалась лениво и сонно.

Котлом заправлял тот самый Караулов, что спрашивал меня о заставе. Видимо, вызвался кухарить. Он стоял на раздаче, бледный, как полотно. Руки у него дрожали, когда он черпал густую кашу. А рядом с ним, как тень, стоял здоровенный детина из отделения Горохова — тот, кого я приметил утром.

Детина сегодня дежурил по кухне, и, насколько я теперь знал, здоровяк был пулемётчиком. Парни из отделения Горохова звали его «Громилой». Такое прозвище подходило ему идеально: квадратная башка, руки как две толстые дубовые ветки. Казалось, он наблюдал за раздачей почти совсем не моргая. Взгляд его маленьких, заплывших глазок медленно полз по строю так, будто он был не бойцом-пограничником, а мясником на скотобойне, наблюдавшим за стадом овец.

К раздаче подошёл щуплый салага, только с поста. Лицо серое от усталости, под глазами синяки. Боец протянул котелок.

Караулов автоматически зачерпнул каши. Но тут «Громила» негромко хмыкнул. Повар замер. Детина медленно взял у него поварёшку, швырнул в котелок салаги половину порции, а остальное ляпнул обратно в котёл с таким видом, будто сделал уставшему вусмерть бойцу одолжение.

— На, получай.

Салага замер, смотря то на свой полупустой котелок, то на «Громилу».

— Серёг, я сегодня двенадцать часов был в наряде… можно, как положено? — голос у парня был тонким, каким-то дрожащим.

«Громила» усмехнулся. Усмешка у него была широкой и пустой.

— Положено? — он сказал это громко, на всю столовую. Несколько бойцов, уже сидевших за самодельными низкими столами, повернулись. — А по-моему, так и положено. Кто-то на периметре отсиживается, а кто-то по горам с «духами» в догонялки играет. Кому нагрузка — тому и паёк. Не нравится — иди офицерам жалуйся. Посмотрим, чего они тебе скажут.

При этом он, почему-то, посмотрел прямо на меня. Взгляд его стал каким-то вызывающим. В глазах недобро горели нехорошие огоньки.

В столовой наступила тишина, прерываемая только бульканьем котла. Все ждали. Я почувствовал на себе несколько солдатских взглядов.

Я украдкой, чтобы никто не заметил, вздохнул. Потом выпрямился и пошёл не к «Громиле», а к Караулову. Шёл медленно. Услышал, как за спиной зашептались бойцы. Повар, увидев меня, побледнел ещё больше.

— Повар, — сказал я ровно, останавливаясь перед раздачей. — По какой норме идёт раздача?

Караулов проглотил комок в горле. Его глаза метнулись к «Громиле», будто ища защиты.

— П-полная поварёшка, товарищ прапорщик… — прошептал он.

— Значит, недоложили. Исправить.

Караулов застыл в настоящем параличе. Его рука с поварёшкой дрожала.

«Громила» перестал улыбаться. Он выпрямился во весь свой рост, нависая над столом, как гора.

— Товарищ прапорщик, — сказал он с натужной, показной почтительностью. — Тут свои порядки. Кто реально работает, тот и ест. — Внезапно в его голосе появились неприятные нотки снисхождения. Здоровяк даже улыбнулся, — Ну ничего, вы тут человек новый. Скоро освоитесь.

Я медленно повернул голову к нему. Теперь мы смотрели прямо друг на друга. Воздух между нами стал густым, как кисель.

— Солдат, фамилия, — сказал я негромко, но чётко. Каждое слово было как гвоздь.

— Хворин, товарищ прапорщик.

— Дежурный по кухне?

— Так точно, — «Громила» улыбнулся. — Помогаю младшему товарищу, так сказать, определиться на новом месте службы.

— Ясно, — сказал я таким тоном, будто здоровяк Хворин меня совсем, ну прямо-таки совсем не впечатлил.

На самом деле это было правдой. И побольше бойцов видал. Хотя бы моего друга Васю Уткина взять.

Детина переменился в лице. Нахмурился, надув крупные губы.

— Караулов, отдайте черпак рядовому Хворину, — сказал я.

Караулов выпучил на меня свои лупатые глаза. Потом глянул на Громилу. Тот в ответ наградил бедолагу таким взглядом, что казалось, Караулов вот-вот упадёт в обморок.

— Караулов, — напомнил я.

Караулов аж вспотел, но всё же, попеременно краснея и бледнея, передал черпак Хворину.

— Хворин, доложить бойцу паёк, — холодным, офицерским тоном приказал я здоровяку.

Он не ответил. Его челюсти напряглись, жевательные мышцы заиграли буграми. Детина посмотрел на котелок с кашей. Потом на черпак.

— Я не привык повторять дважды, — непринуждённо и совершенно буднично проговорил я. — Выполнять.

Хворин не выполнил. Вместо этого он поднял взгляд и глянул на кого-то, кто сидел за столом где-то в дальнем углу палатки. Мне не нужно было оборачиваться, чтобы понять, на кого он смотрит.

«Громила» Хворин просил немого разрешения у своего старшего сержанта Горохова.