Пограничник. Том 14: На заставе "Рубиновая"

Глава 3

Орлов посмотрел на меня так, будто я не требование выдвинул, а плюнул ему в лицо. Просто взял и харкнул своим условием ему прямо между этих холодных, серых глаз.

Капитан не шевелился. Даже дыхание, казалось, замерло где-то у него в груди. Лицо Орлова было каменным. Только глаза сузились до щелочек, и в них загорелся тот самый, знакомый по Катта-Дувану, колкий и злой огонек. Но там, в горах, в нем было больше нервного раздражения. Сейчас же — чистая, неподдельная ярость. Ярость человека, который привык, что его приказы не обсуждают. Что от его слова зависят судьбы людей.

А тут — какой-то сержант, пацан, щелкает его по носу.

Орлов медленно, слишком медленно, откинулся на спинку дивана. Развалился, будто бы расслабился. Он сплел пальцы на животе, принялся вращать большими пальцами мельницу. Вращать ровно, механически.

— Если тебе хочется чего-нибудь попросить, Селихов, — Орлов справился с голосом. Изобразил внутреннее спокойствие. — Попроси чего нибудь другое.

— Другого мне не надо, товарищ капитан.

— Твоя просьба невыполнима.

— Да? Это почему же?

Орлов подался вперед. Заглянул мне прямо в глаза. Я выдержал взгляд капитана без особого труда.

— Потому что никаких дел в рамках «Зеркала» о вас с твоим братом не существует. Их просто нет.

Я хмыкнул. Не сводя глаз с Орлова, вздохнул, вложив в этот вздох столько напускной снисходительности, сколько вообще мог выразить.

— Вы лжете, товарищ капитан.

— Ты можешь думать, как хочешь.

— Я знаю, что лжете.

— Если бы, — он заговорил медленнее. Голос Орлова сделался низким, хриплым, почти шипящим, — если бы даже и были, то это секретная информация.

— Ну тогда рассекретьте ее для меня, — совершенно непринужденно пожал я плечами.

Орлов побледнел. Лида, чьи глаза от изумления доросли чуть не до размеров чайных блюдец, уставилась на меня таким ошарашенным взглядом, который и описать-то трудно.

— Ты… — голос Орлова прозвучал еще тише. И сделался еще более шипящим. Угрожающим. Он прокашлялся. — Ты понимаешь, Селихов, где ты находишься? Понимаешь с кем разговариваешь?

Я молчал. С моих губ не сходила нахальная ухмылочка.

— Этого не будет, — он резко качнул головой. — Не будет. Даже если бы я и мог сделать подобное, то не стал бы. Понял?

— Ну тогда и помощи не будет, — еще более буднично ответил я.

— Ах ты… — Совсем разозлившись, Орлов осекся, однако снова заговорил. Заговорил быстро, зло: — ты думаешь, ты незаменим? Что ты — ключевая фигура? Солдат, в Союзе миллионы. Таких, как ты — тысячи. С боевым опытом — сотни. И я из любой сотни выдерну того, кто будет покладистей. И не станет корчить из себя Наполеона. И…

— Ну так вперед, — я разулыбался. — Может хоть тогда вы оставите меня в покое.

— Ты думаешь, ты такой умный, Селихов? — Я не знаю, чего в тоне Орлова было больше: пустой язвительности или злости, — Думаешь, такой хитрый? Ничерта ты не хитрый! Просто парень, которому везет! Вот и все!

Я вздохнул. Встал.

— И знаешь, что я тебе скажу? — Орлов продолжал. Казалось, он даже не заметил моего движения, — ты сделаешь все, что тебе скажут. Слышишь? Я тебя заставлю. Ты…

— Попробуйте заставить, — холодно. Очень холодно произнес я.

И тут Орлова сорвало.

Он не закричал. Орлов резко, словно подпружиненный, вскочил с дивана. Его лицо исказила гримаса, в которой было все: и бешенство, и унижение, и какое-то почти животное недоумение. Рука дернулась было вперед. Дернулась, возможно, чтобы схватить что-то со стола, возможно, чтобы ударить. Но нет. Рука остановилась на полпути. Пальцы сжались в белый от напряжения кулак.

Я наблюдал за этим спокойно. Даже не сдвинулся с места. Знал, что Орлов ничего не сделает. Знал, что он проиграл. Орлов тоже прекрасно осознавал положение дел. Я видел это в его глазах.

Ну что ж. Мой план выгорел. Я понимал, что мое требование покажется возмутительным Орлову. Знал, что он вот так, сходу, не станет выполнять подобное. Показать простому старшему сержанту секретные документы? Нет. Этот нонсенс. Однако нонсенс, который позволит мне хотя бы на время отделаться от КГБ. И выйти из этой квартиры ровно так же, как я и зашел сюда — без всяких лишних обязательств.

Орлов стоял без движения. Просто застыл, дыша носом, как загнанный бык. Капитан вытаращил на меня глаза. Но в его взгляде, кроме злобы пылало осознание собственного бессилия.

Наконец, Орлов собрал волю в кулак, буквально заставил каждый мускул повиноваться. Расслабился. Потом уперся взглядом в пол, будто собираясь прожить в нем дыру. Когда поднял глаза, в них уже не было той неконтролируемой ярости. Осталось только ледяная злоба.

— Хорошо, — вновь прошипел он. — Очень хорошо, Селихов. Запомни этот разговор.

— Уж не сомневайтесь, товарищ капитан. Запомню.

Орлов резко повернулся к Лиде. Та сидела все так же прямо, но в ее глазах больше не было изумления. В них я прочел настоящую тревогу. Тревогу не за меня, нет. А за себя. Она понимала, в какую игру ее втянули, и чем это может для нее кончиться.

— Лейтенант Новикова, — бросил Орлов, не глядя на нее. Слова вылетали отрывисто, как пули. — Вы отвечаете за объект. Доставить Селихова до училища. И чтоб без эксцессов. Проследите, чтобы он вернулся в казарму и там и остался. Доложите мне лично. Завтра. К восьми.

Взгляд, которым он скользнул по ней, был красноречивее любых слов. В нем читалось: «Малейшая оплошность — и тебе конец. Поняла?»

— Так точно, товарищ капитан, — отчеканила Лида, поднимаясь и становясь «смирно». Ее голос звучал ровно, но в нем угадывалась та самая, хорошо знакомая мне по молодым сержантам, напряженная готовность.

Орлов больше не смотрел ни на кого. И больше ничего не сказал. Он развернулся и вышел из гостинной. Вышел не как человек, а как сгусток ярости, облаченный в штатский костюм. Некоторое время, не долго, мы с Лидой слышали, как Орлов возится с верхней одеждой. Затем дверь за ним захлопнулась. Захлопнулась негромко, но с таким финальным щелчком, будто это была и не дверь вовсе, а крышка гроба.

Я постоял еще секунду, давая ему время удалиться. Потом двинулся к выходу.

— Вы куда?

Лида оказалась на моем пути. Нет она не перегораживала его. По некоторому замешательству на ее лице, я понял, что она просто не решалась этого сделать. Вместо этого, девушка встала так, что обойти ее было неудобно. Смотрела мне прямо в лицо, стараясь изобразить холодную, оперативную напористость.

— Я найду дорогу сам, — Бросил я ей сухо.

— Нельзя, — она сделала шаг, снова блокируя меня. — Приказано сопровождать. Не усложняйте положение.

— Дайте пройти. Иначе я возьму вас здесь и поставлю вон там.

На лице ее не возникло ни возмущения, ни тем более удивления. Умная девочка-лейтенант быстро смекнула, что я не шучу.

— Селихов… — она вдруг сбилась, и в ее голосе впервые появились нотки чего-то, кроме служебного рвения. Усталости. И даже, черт побери, какой-то доли искренности. Если конечно, и эта ее эмоция не была ложной. — Саша. Послушай. Приказы Орлова не обсуждаются. Если я тебя сейчас выпущу, а ты… ну, ввяжешься еще во что-нибудь, — она кивнула на мою рассеченную бровь, — мне конец. Меня вышибут из органов. С волчьим билетом. Отправят обратно в райотдел.

Девушка сделала бровки домиком и широко раскрыла глаза. Заглянула мне в лицо. Этот взгляд казался полным неподдельной искренности.

— Пожалуйста.

Она высказала это последнее слово не как просьбу, а как констатацию безвыходности.

Однако, больше провести себя этими «искренними эмоциями» я не дам. Однако, у меня возникла одна интересная мысль, как обернуть ситуацию себе на пользу.

Между нами все еще висела пауза. Я смотрел на нее. На эту «Свету», которая оказалась лейтенантом Новиковой. Смотрел, и все же улавливал кое-какую настоящую ее эмоцию. Эмоцию, которую раскрыл уже давно.

Она боялась за свою шкуру, за свою карьеру, которую, видимо, выгрызала с трудом. Но в ее глазах, помимо страха, мелькнуло и что-то еще. Азарт. Кажется, ей было интересно посмотреть, что я стану делать дальше.

— Давай я тебя хотя бы починю, — сказала она уже более мягко, почти по-человечески. — В машине аптечка. Я умею сшивать такие ранки. Причем весьма неплохо. Будет аккуратнее, чем в вашей санчасти. И вопросов меньше.

Я взвесил все за секунду. Ее страх был моим козырем. Ее интерес — возможностью.

— Хорошо, — согласился я. — Но после мы поедем не в училище. Адрес такой: улица Фурманова двенадцать. Корпус три.

Она нахмурилась. Настороженность вернулась в ее взгляд мгновенно.

— Это что за адрес?

— Мое условие, — ответил я, глядя ей прямо в глаза. — Иначе я выхожу здесь и сейчас. Один. А с Орловым разбирайся сама.

Она сжала губы. Мне показалось, что я буквально слышу, как она судорожно соображает. Как оценивает риски. Прямое неповиновение приказу — крах. Странная поездка с объектом — риск. Но риск контролируемый. А еще шанс разобраться, в чем тут дело. Шанс, который мог сослужить ей службу в будущем.

— Ну… ну ладно. Договорились, — раздраженно выдохнула она наконец, отводя взгляд. — Но только быстро. И если это какая-то ловушка…

Я не удержался и усмехнулся.

— Это не ловушка, лейтенант. Это долг перед товарищем.

Машина Лиды оказалась потрепанной «четверкой» темно-красного цвета. Неприметная, «серая», точно такая, какие водили множество простых советских граждан.

Салон пропах тем особым запахом старости — смесью бензина, пыли и пластика, который со временем начинает пахнуть какой-то сладковатой горечью.

Первые минуты ехали молча. Лида смотрела на дорогу с таким сосредоточенным видом, будто вела не «Жигули» по пустынным вечерним улицам, а танк по минному полю. Её пальцы, тонкие и нервные, сжимали руль так, что костяшки побелели. Она явно обдумывала нашу маленькую авантюру, просчитывая последствия.

— Там родственники? — спросила она наконец, не поворачивая головы. — Или девушка?

Я не ответил. Смотрел в боковое окно, где проплывали темные силуэты панельных пятиэтажек, редкие фонари, отражавшиеся в подмерзавших лужах талого снега.

— Селихов, я рискую, — продолжила она, и в её голосе снова зазвучало то самое напряжение. — Мне бы хоть понимать, ради чего…

— Ради выполнения приказа, лейтенант, — сказал я сухо. — Вы сопровождаете объект. Куда объект прикажет.

Она фыркнула, но больше не пыталась разговорить меня. Только сильнее сжала руль. Да и сама тоже сжалась. Сделалась какой-то маленькой, смешной в своем забавном пальтишке «девочки из хорошей семьи».

Фурманова, двенадцать, корпус три оказался типичной хрущевкой, поставленной посреди утоптанного двора-колодца. Снег здесь был серым, зернистым, с проплешинами черной земли и тропинками, протоптанными к каждому подъезду.

Лида поставила машину у стены дома, между двумя невысокими сугробами снега. Видимо трактор оставил, когда чистили двор.

— Ну, — сказала она. — Приехали. Быстро, да?

Я вышел. Холодный, влажный воздух ударил в лицо. Пахло угольной зимой — воздухом, мало помалу вбиравшим в себя вечерний, слабый мороз. А еще — слякотью и талой водой.

Лида вышла следом, запахнула свое пальто и пошла за мной, не отставая ни на шаг. Напористая, как тень.

На лавочке у первого подъезда, несмотря на промозглый вечер, сидела бабка. Плотная, широкая в кости, закутанная в темную стеганную безрукавку и клетчатый шерстяной платок. Лицо у нее было цвета старой глины — темное, морщинистое, с плоскими скулами и узкими, хитрыми глазами.

В руках она теребила пустую коробку от сигарет «Казбек», но не курила. Просто сидела и наблюдала. Смотрела на двор, на подъезды, на нас. Как страж. Как главный по подъезду и всем его тайнам.

Я направился к ней. Лида нахмурилась, но последовала за мной.

— Здравствуйте, — сказал я, остановившись перед лавочкой. — Скажите, а где здесь корпус три? Мне нужна квартира номер восемь. Я Ищу Иру Коваленко.

Бабка медленно подняла на меня глаза. Взгляд её был мутным, недружелюбным, оценивающим. Прошелся по моей шинели, по погонам, задержался на рассеченной брови. Потом перескочил на Лиду. На её строгое, молодое лицо, на добротное пальто, на взгляд холодный взгляд.

— Ты очередной что ли? — хрипло спросила бабка. Голос у неё был низким, с характерным гортанным акцентом. — Ну ты, солдат, покрепче тех будешь. А это вон кто? — Она кивнула на Лиду. — Первый раз вижу, что б мужик к бабе вместе с другой бабой ходил.

Она покачала головой, и в этом жесте было столько усталого презрения ко всему на свете. Особенно — к нам.

Я видел, как Лида возмущенно вскинула брови, таращась на бабульку. Даже в желтоватом свете фонаря подъезда, было видно, как она покраснела.

— Нет, не очередной — сказал я. — Мы с вами точно про Ковалеву из восьмой квартиры говорим?

— А про кого же еще? — Бабка фыркнула и сунула коробку от «Казбека» в карман безрукавки. — Вся жизнь у неё на виду. Как муж помер на войне, так она себе нового мужика привела. Но тот — совсем беда. Ты, вроде, поприличней будешь.

Впрочем, я пропустил ее колкие замечания мимо ушей. Что-то нехорошее творилось с сестрой Бори Мухи. А эта бабка-сплетница, а всем известно, что такие бабки всегда бывают сплетницами, может чего полезного рассказать. Если правильно спросить.

— А что с ним, с новым, не так? — Спросил я терпеливо.

— Шумят они, — понизила она голос, махнув рукой в сторону подъезда. — Ой, как шумят. Весь подъезд слышит. Этот новый… не чета её погибшему. Тот был тихий, славный парень. А этот… как заведется — стены трясутся. И ребёнок плачет. Маленький Димочка. Сердце разрывается слушать.

Лида рядом со мной напряглась. Я почувствовал, как её внимание из рассеянного стало острым, профессиональным. Она ловила каждое слово.

— Мы на них кого только ни вызывали, — продолжала бабка, и в её голосе прозвучала беспомощная злоба. — И участкового Сафиулина вызывали. И ещё кого только можно. Приезжал, говорил с ними. А она молчит да молчит. Стоит, как столб. Глаза в пол. «Друг семьи, претензий не имею». Вот так и говорит. Друг… — Бабка снова фыркнула, но на этот раз в этом звуке слышалась уже не презрение, а что-то вроде жалости. Впрочем, она тут же сплюнула. — Я ей говорю: Иринка, да он тебя убьет однажды! Убьет, как цыпленка! А она — молчит. Смотрит пустыми глазами. Как будто её там, внутри, уже и нет.

Она закончила и уставилась куда-то в сторону пустой детской площадки, полной турников, брусьев и детских горок. Уставилась так, словно искала там ответа на все свои немые вопросы.

Мда… Картинка складывалась нехорошая. Даже страшная, бытовая, а еще — уродливая уродливая. Лида очень четко спросила:

— А этот мужчина… он часто здесь бывает? Как его зовут?

Бабка посмотрела на Лиду с новым интересом. Поняла, что имеет дело не с простой девчонкой.

— Геннадий. По отчеству не знаю. Приезжает на машине, красной такой. «Жигули». Часто ли? Да почти каждый день. Особенно под вечер. И всегда — со скандалом. То деньги, то ревность, то ещё что. А она — терпит. Зачем терпит? — Бабка развела руками. — Ума не приложу.

Я кивнул.

— Спасибо вам.

— На здоровье, — буркнула бабка и снова уставилась в пространство, будто бы немедленно потеряв всякий к нам интерес. А скорее, она сделала вид, что его потеряла.

Мы пошли к подъезду. Лида шагала рядом, её лицо было серьезным, почти мрачным.

— Селихов, — тихо сказала она, когда мы подошли к тяжелой, железной, выкрашенной серым цветом двери. — Что за история? Кто этот мужчина?

— Не знаю, — честно ответил я, нажимая на скрипучую ручку. — Поэтому и иду смотреть.

Дверь поддалась. В подъезде оказалось на удивление тепло, пахло сыровстью от недавней уборки, а еще — хлоркой.

Мы вошли в полумрак, и я почувствовал, как Лида, вопреки всем своим инструкциям и приказам, шагнула за мной не как надзиратель, а как напарник. Напряженный, настороженный, но готовый к тому, что сейчас может начаться что-то настоящее. И даже опасное, с чем она, несмотря на все свои курсы и звания, возможно, ещё не сталкивалась вот так, лицом к лицу.

Мы молча поднимались на второй этаж.

С самого низа второго лестничного пролета до нас доносились приглушённые звуки. Однако, еще не крики. Сперва — гул мужского голоса, низкого, раздражённого. Потом — отрывистый, сдавленный женский ответ. Потом — тишина. Она длилась всего несколько секунд. А потом снова — тот же гул, уже громче, уже отчётливее. Слов не было слышно, только тон, только эта вибрация злобы, просачивающаяся сквозь бетон и дерево.

Лида шла за мной, почти вплотную. Я чувствовал её присутствие — не как тень, а как сгусток напряжённого внимания. Она ничего не спрашивала. Она слушала. И, кажется, начинала понимать.

Когда мы поднялись на площадку второго этажа, голоса стали яснее. И другие звуки тоже. Грохот упавшей посуды. Острый, звонкий удар — словно ладонь шлёпнула по дереву. И плач. Детский, испуганный, всхлипывающий плач, который тут же пытались заглушить шипением: «Тише! Замолчи, я сказала!»

Дверь квартиры номер восемь была самой обыкновенной — филёнчатой, крашеной в синюю краску.

Я посмотрел на Лиду. Она кивнула. Лицо ее было каменным, глаза — внимательными и сужеными. В её позе читалась готвность ко всему. Профессиональная, холодная готовность.

Я постучал. Негромко, но твёрдо.

За дверью всё стихло. Сразу. Резко. Даже ребёнок захлебнулся и умолк. Наступила та самая, леденящая тишина, которая всегда наступает после скандала, когда все замирают и прислушиваются.

Потом раздались шаги. Неуверенные, женские. Немного шаркающие. Раздался щелчок замка. Дверь приоткрылась на цепочку.

В щели показалось лицо. Женское лицо. Молодое, в сущности, лет двадцати пяти. Миловидное, но измождённое до предела. Бледное, с синевой под огромными, испуганными глазами. Прядь тёмных волос выбилась из небрежного пучка. И было ещё кое-что — на скуле, под самым глазом, лежала неестественная, желтоватая пелена тонального крема. Крем не скрывал синяк. Он его подчёркивал, делая похожим на грязное пятно.

— Да? — прошептала девушка. Сипловатым, явно сорванным голосом.

— Ирина Васильевна? — спросил я.

Она кивнула. В глазах, на равне со страхом, стояло еще и непонимание.

— Я от Бори. От вашего брата.

Теперь ее глаза округлились. В них мелькнуло что-то, что из-за переизбытка чувств девушки, считать сразу я не смог. Что это было? Надежда? Паника?

Ирина не успела ничего сказать.

Из глубины квартиры, из-за её спины, раздался новый голос. Грубый, хриплый от сигарет и, как мне показалось, от недавней выпивки.

— Кто это⁈

В щели между дверью и косяком появилась тень. Крупная, мужская. Рука с широкой, волосатой толстопалой кистью, отстранила Ирину. Цепочка натянулась, звякнула.

В проёме возник он сам. Геннадий. Тот самый, про которого говорила бабка. Лет сорока, дородный, с одутловатым лицом, на котором мелкие, злые глаза тонули в оплывших веках. Он был в модном, импортном тренировочном костюме «Адидас» — тёмно-синем, с белыми полосками. Костюм был дорогим, но на нём уже виднелись пятна от еды и от чего-то ещё.

Геннадий уставился на меня. Взгляд его скользнул по форме, по погонам, и в нём не было ни капли уважения. Только раздражение. Густое, как грязь.

— А, понятно! — прохрипел он, и его дыхание пахнуло на меня перегаром и луком. — Пока я на работе, ты себе молодых солдатиков завела⁈ Да? Целуешься тут, на пороге, пока меня нету⁈

— Гена, нет, это… — судорожно, испуганно начала оправдываться Ирина, но он её тут же оборвал Геннадий:

— Заткнись!

Он уперся взглядом в меня. Казалось, злоба сидит на нем, как вторая кожа. Она кипела, пузырилась, искала выход. И нашла.

— Он… Он от брата… — Несмело решилась девушка.

— Какой ещё брат⁈ — Геннадий фыркнул, и слюна брызнула на дверной косяк. — Что ты брешешь, сука⁈

Он говорил громко, нарочито, чтобы слышали все соседи. Чтобы унизить её. Чтобы показать, кто здесь хозяин.

Я стоял и смотрел. Оценивал. Он был тяжёлым, сильным, но рыхлым. Двигался неуклюже, вес смещён вперёд, на носки. Руки держал неправильно — кулаки сжаты, но локти прижаты к бокам, как у медведя. Он не умел драться. Он умел только бить. Бить того, кто слабее и не даст сдачи.

— Вам… Вам лучше прийти в другой раз, — чуть не простонала девушка.

— Нет, — возразил я, — мне, пожалуй, лучше остаться.

Во-во! Останься! Мож ты ее еще и трахнешь, вместо меня⁈ — он взвизгнул, и его лицо исказила карикатурная гримаса ярости. — Да я тебе щас всё в порядке устрою, щенок!

— Гражданин… — Начала было изумленная Лида.

— А ты вообще заткнись, сука! Ты кто, мля, такая⁈

Молодая лейтенант, аж захлебнулась собственным дыханием, услышав такой ответ.

— Гена… Пожалуйста… — Несмело подола голос Ирина.

— Закрой хайло! Нито…

— Знач так, — вмешался я, давно уяснив, что выпроводить депошира можно лишь одним способом. — Ты щас сам затыкаешься и сваливаешь отсюда нахер. Считаю до трех…

До трех считать не пришлось. В общем, как я и предполагал.

Он пошёл вперёд. Не бросился, а именно пошёл — тяжёлой, уверенной походкой человека, привыкшего, что от одного его вида все разбегаются по углам. Он рванул дверь на себя, чтобы сорвать цепочку, но она держалась. Это его ещё больше взбесило.

— Открывай, сука! — рявкнул он через плечо на Ирину.

Та, вся трясясь, потянулась к цепочке.

Когда она отворила дверь, Геннадий развернулся ко мне полностью, забыв и про дверь, и про Ирину. Его кулак, огромный, костлявый, занёсся для удара. Классический «разводящий» удар сверху, какой бьют в подворотне — медленный, сильный, но для человека, который хоть что-то понимает в драке, смехотворный.

Всё произошло за долю секунды.

Я не стал бить. Не было нужды.

Я сделал короткий, резкий шаг влево, внутрь его замаха.

Его кулак пролетел мимо моего плеча, потянув за собой всё тело.

В тот же миг я подставил ему под пятку правой ноги левый мысок сапога. Не со всей силы. Просто поставил, как порог.

И одновременно, левой рукой, толкнул его отведённый локоть вверх, помогая инерции.

Физика сделала всё остальное.

Геннадий, с размаху промахнувшись, с уже занесённой для следующего удара левой потерял равновесие. Его собственная масса, его злоба, его глупость понесли его вперёз. Он поскользнулся, развернулся по инерции и тяжело, с глухим стуком, рухнул на пол прихожей.

Но не это было главным.

Он падал не плашмя. Он летел вперёд Его голова, вместо того чтобы встретить относительно мягкий линолеум, по траектории встретила торец открытой двери в ванную. Жесткий, деревянный угол дверной коробки с силой врезал ему в висок.

Раздался мерзковатый звук. Не хруст, нет. Тугой, страшный, влажный стук. Как будто ударили по спелой тыкве.

Геннадий замер без движения. Просто раскинулся на полу прихожей ничком. Из-под его головы, медленно, не спеша, начала расползаться алая, почти чёрная в тусклом свете лужа. Она была густой, маслянистой.

Наступила тишина. Абсолютная. Даже ребёнок за стеной не плакал.

Потом эту тишину разорвал душераздирающий, нечеловеческий вопль.

Ирина бросилась вперёд. Упала на колени рядом с телом, схватила Геннадия и попыталась перевалить на спину.

— Гена! Гена! О Боже! — её голос взлетел до визга. — Он не дышит! Посмотрите на него! Он не дышит!

Она обернулась ко мне. Её лицо было искажено таким ужасом, что стало каким-то нечеловеческим. В её глазах не было упрёка. Только чистый, животный страх.

— Ты его убил! — завыла она, навзрыд. — Ты его убил! Убил!