Пограничник. Том 14: На заставе "Рубиновая"

Глава 25

Помещение, которое выделил нам старейшина, оказалось бывшей гостевой комнатой при мечети. Здесь были глинобитные стены, выбеленные известкой, узкое окно под самым потолком, затянутое слюдой вместо стекла. На полу — пара вытертых кошм, в углу — медный кувшин с водой и жестяной таз.

Пахло пылью, сухим деревом и чем-то сладковатым — может, ладаном, может, просто временем, которое здесь, казалось бы, остановилось.

Бойцы заходили внутрь, стягивали разгрузки, опускали оружие на кошмы. Движения у всех были усталые, экономные.

Ветер, массируя плечо, глухо чертыхнулся — видно, ремень автомата натёр за день. Учёный молча пристроил свой АКС к стене, прислонил так бережно, будто это не оружие, а больной ребёнок.

Громила вошёл последним, пригнувшись в низком проёме. Его РПК с тяжёлым стуком лёг на кошму, и здоровяк выдохнул так, словно скинул с плеч не пулемёт, а целую гору.

— Всё, — сказал я, окидывая взглядом группу. — Оружие оставляем здесь. Всё. Автоматы, подсумки, разгрузки. Фокс, Тихий — снимайте тоже. Мы идём без стволов.

Тишина повисла густая, как кисель.

Фокс первым понял, что я не шучу. Он молча положил свой АК на свёрнутый брезент в углу. Лицо его осталось непроницаемым, только желваки на скулах чуть заметно напряглись.

Тихий замер с разгрузкой в руках, не зная, то ли расстёгивать, то ли оставить на груди. Его глаза, круглые, как у совёнка, метнулись ко мне.

— Товарищ прапорщик… вдруг что случится? — голос его дрогнул. — Мы же без ничего…

Громила хмыкнул. Он уже развалился на кошме, закинув ногу на ногу, и ковырял ножом в каблуке своего сапога. С лезвия сыпалась рыжая, спекшаяся пыль.

— Без ствола ты не солдат, — прогудел он, даже не глядя на Тихого. — А без пяти минут двухсотый. Так как-то раз Дима мне сказал. Ну и я, знаете ли, с ним полностью согласен.

Тихий побледнел до корней волос, но промолчал. Его пальцы наконец нащупали пряжку разгрузки.

Ветер, сидевший на корточках у стены, тихо фыркнул. Учёный качнул головой и спрятал улыбку, уткнувшись в свой вещмешок.

Я отставил свой автомат в уголок. Потом снял ремень и стянул с него кобуру с пистолетом. Вынул «Макаров», отбросил кобуру к автомату.

В комнате стало тихо. Даже Громила перестал скрести ножом по подошве.

Я выщелкнул магазин. Проверил патрон в патроннике — посмотрел, как тускло блестит его латунная шляпка. Дослал обратно. Вставил магазин. Щелчок прозвучал в тишине неожиданно громко.

А потом я засунул ПМ за поясной ремень форменных брюк. Расположил его слева, там, где китель плотнее всего прилегает к телу. Опустил край — и пистолет исчез. Осталась только небольшая, почти незаметная выпуклость.

Тишина лопнула.

Ветер хрюкнул, зажимая рот ладонью. Учёный уже не скрывал улыбки — качал головой, словно говорил сам себе: «Ну жук, ну прапор…». Фокс смотрел на меня в упор, и в его обычно пустых глазах мелькнуло что-то похожее на… одобрение?

— Э-э, — протянул Громила, расплываясь в злой, довольной ухмылке. — Товарищ прапорщик, а вы хитрый парень, как я погляжу.

Он убрал нож в ножны при ремне, откинулся на кошму, заложив руки за голову.

— Ну лады. Тогда я хоть посижу, хоть поотдыхаю. А то заколебался по пылюке бегать.

Тихий смотрел на меня с таким выражением, будто я только что при нём не пистолет за ремень засунул, а раскусил гранату зубами. На его лице читалось настоящее благоговение. Правда, пополам с ужасом.

Я обвёл взглядом группу.

— Лисов, Тихий — со мной. Хворин, ты здесь за старшего. Без меня из помещения не высовываться. Оружие — под присмотром. Если что случится — даёшь сигнальную ракету. Понял?

— Так точно, товарищ прапорщик, — лениво потягиваясь, сказал Хворин.

— Понял, спрашиваю? — нажал я, и голос мой похолодел.

Хворин раздражённо засопел. Приподнялся на локтях, заметив, что остальные на него таращатся. Он закряхтел. Поднялся. Расправил китель.

— Понял, товарищ прапорщик, — сказал он несколько недовольно.

Я ему не ответил.

— Тихий, — вместо этого сказал я. — Смотри по сторонам. Не отставай. И оба — молчок про пистолет. Условия есть условия.

Тихий судорожно закивал.

— Живее, — поторопил я.

Он наконец справился с пряжками, положил автомат рядом с АК Фокса. Встал, одёрнул китель. Вид у него был такой, будто его сейчас на расстрел ведут, а не в кишлак без оружия.

Громила проводил нас взглядом. Когда я почти закрыл дверь, услышал его ехидный голос:

— Хорошо, хоть меня не поволок. А то уже ноги гудят.

Короткий смешок прокатился по комнате.

Я обернулся. Заглянул в комнату. Громила лежал на кошме, прикрыв глаза. На губах его застыла улыбка блаженного идиота.

— Не взял, — сказал я, и Громила приоткрыл один глаз. — Потому что твоей харей только людей пугать.

В комнате взорвался хохот. Ветер буквально сложился пополам, уткнувшись лбом в колени. Учёный смеялся открыто, уже не прячась.

Громила прыснул, но никому ничего не сказал.

— Удачной охоты, Каа, — ответил он мне вместо этого.

Старейшина Мухаммед-Рахим ждал меня во дворе мечети. Рядом с ним всё те же родственнички, что сопровождали его днём. Один из них, высокий, с тяжёлым, воловьим подбородком, смотрел на меня исподлобья. Другой — пониже, с цепкими, как у хорька, глазами, нервно перебирал сцепленными пониже пояса пальцами.

Старейшина окинул меня взглядом, скользнул по пустому поясу. Оценил безоружных Фокса с Тихим.

— Вы пойдёте втроём? — спросил он. В голосе его звучало недоверие пополам с облегчением.

— Я и двое моих, — кивнул я на Фокса и Тихого, появившихся из-за моей спины. — Как договаривались. Без оружия на виду.

Он смотрел на мои руки. Пустые. Открытые.

— Хорошо, — выдохнул он. — Хорошо, товарищ прапорщик. Пойдёмте.

Мы пошли по вечернему кишлаку, и тени наши стелились по пыльной земле, длинные, как чужие жизни.

От дома к дому мы ходили уже больше часа.

Ноги гудели. Спина напоминала о себе тупой пульсирующей болью при каждом шаге. Однако я приказал сам себе не обращать внимания на боль. И не обращал.

Местные встречали нас по-разному.

Кто-то открывал сразу, глядел настороженно, но без страха. Отвечал односложно, глотая окончания дари, и отводил глаза. Кто-то — женщины в основном — вообще не выходили к калитке. Иногда с ними говорил мужской голос из-за плотного, глухого дувала.

Старейшина переводил. Скупо, нехотя, словно каждое слово приходилось вытягивать из него клещами.

— Не видели. Никого чужого. Да хранит нас Аллах.

Три фразы. На все случаи жизни.

Фокс шёл чуть позади, справа. Его глаза — узкие, как щёлочки прицела — обшаривали крыши, переулки, тёмные провалы калиток. Он молчал. Но я чувствовал его напряжение, оно исходило от снайпера почти физически, как жар от остывающего ствола.

Тихий плёлся слева. Пальцы его, сжатые в кулаки, побелели. Он то и дело оглядывался, проверял тыл, хотя в кишлаке, плотно застроенном глухими дувалами и низенькими домиками, спину прикрыть было непросто. Оставалось лишь ждать удара.

Мы подошли к очередному дому. Старейшина вдруг остановился, положил руку на калитку… и не открыл её.

— Здесь живёт старый Юсуф, — сказал он, глядя куда-то в сторону. — Его мать, да продлит Аллах её дни, очень больна. Седьмой год лежит. Если мы войдём, она испугается…

— Мы не войдём, — перебил я. — Опросим его прямо здесь. Видел ли он чужих? Слышал ли что-то?

Старейшина помедлил. Потом крикнул что-то гортанное, обращаясь к калитке.

Из-за дувала донеслось неразборчивое мычание. Долгая пауза. Потом скрипучий старческий голос выдавил несколько фраз.

Старейшина повернулся ко мне.

— Он говорит: никого не видел. Ничего не слышал. У него больная мать, он не отходит от неё.

Я смотрел на калитку. Она была старая, рассохшаяся, с тяжёлым железным засовом. Засов был задвинут. Но петли… на петлях не было пыли.

— Понятно, — сказал я. — Идём дальше.

Мы отошли на десяток шагов. Фокс приблизился ко мне вплотную, зашёл сбоку, чтобы старейшина не видел его лица.

— Там кто-то есть, — тихо сказал он. — Кроме старика. Я слышал — кашлянули. Приглушённо так, будто в подушку.

Я едва заметно кивнул:

— Знаю. Заметил. Старейшина умеет лгать.

Старейшина тем временем уже тащил нас к следующему дому, торопливо объясняя, что здесь живёт вдовий сын, честный человек, и у него точно никого нет…

У другого дома он вдруг попросил воды. Пил медленно, будто считал собственные глотки. Причмокивал, вытирал бороду. Смотрел куда угодно, только не на меня.

Когда мы двинулись дальше, старик внезапно «вспомнил», что кузнец обещал починить замок на двери, и мы должны зайти прямо сейчас, иначе утром мечеть останется незапертой…

Я согласился. Мы зашли к кузнецу. Он долго искал замок, потом долго объяснял, что замок был сломан, а он его починил, но не уверен, что надолго. Старейшина переводил, путаясь в словах и то и дело поглядывая на небо, сетовал — как быстро уходит свет.

Я слушал. Смотрел. И ждал.

Он тянул время. Значит, ему было что тянуть.

Мы вышли от кузнеца, когда солнце уже почти коснулось краем горизонта. Тени стали длинными, плотными, почти осязаемыми. Воздух наполнился вечерней прохладой, и запахи стали острее — дым, пыль, сухие травы и овечий навоз.

— Кто ещё живёт на этой улице? — спросил я.

Старейшина замешкался. Его пальцы, перебирающие чётки, сбились, и несколько костяных бусин глухо стукнули друг о друга.

— Там… — он неопределённо махнул рукой вперёд, — в конце… живёт Карим. Гончар. Тихая семья. У него жена, дети. Он честный человек, никогда ни во что не вмешивается.

Слишком быстро он ответил. Слишком гладко говорил. Слишком подробно описал.

Я остановился.

Старейшина замер, не дойдя до меня шага. Его родственники — тот с воловьим подбородком и второй, со взглядом как у хорька, — переглянулись.

— Значит, — сказал я, глядя на глухой дувал в конце улицы, — спросить нечего.

Между нами повисла пауза.

— А спросить всё равно надо, — заключил я наконец и направился к дому.

— Давайте сначала зайдём к старому Мустафе, — засеменил за мной старейшина. — Он торгует посудой на базаре. Может быть, он что-то видел?

— Успеется, — отмахнулся я.

— Ну… ну может быть, тогда посетим наёмного пастуха Мехмета Хали? Он живёт вон в том доме! Славится великим сплетником. Ходит везде и много знает. Может, он что-то скажет нам?

Я не ответил старейшине. Лишь приблизился к калитке, вставленной в несколько великоватый для неё проём, проделанный прямо в дувале.

Старейшина дёрнулся было за мной, но я уже положил ладонь на шершавое, выгоревшее на солнце дерево. Доски были тёплыми, хранили дневной жар. Где-то за дувалом, в глубине двора, тихо всхлипнул ребёнок — и тут же замолк, будто рот его прикрыли ладонью.

Я обернулся к старейшине.

— Позовите его, — сказал я. — Будем знакомиться с гончаром.

— Карим бывает дома поздно, — спрятал взгляд старик. — Он ездит в соседний кишлак. Там продаёт глиняные чашки и котелки. Его может не быть сейчас дома. И…

Закончить он не успел. Всё потому, что я постучал в калитку сам.

В сарае пахло сырой глиной, старой кожей и овечьим помётом, въевшимся в земляной пол за долгие годы. Этот запах был для Карима привычным, почти родным — он работал здесь каждый день, месил глину, обжигал кувшины в печи за сараем. Но сейчас запах казался удушливым, смешиваясь с резкой вонью йода и пота.

Карим стоял у входа, припадая на больную ногу. Он почти не чувствовал её — страх бежал по жилам быстрее крови, заглушая боль.

— Они уже здесь, — голос его срывался, переходил на шипение. — Ходят по домам. Старейшина ведёт их. Если спросят у меня — я не смогу врать. Вы должны уйти. Немедленно!

Забиулла лежал на топчане, укрытый старым, залатанным чапаном. Лицо его было бледным, как выбеленная стена, на лбу блестела испарина. Дышал он часто, с присвистом, и каждый выдох отдавался в его груди булькающим хрипом.

Внезапно он приподнялся на локте, пытаясь сесть. Рука подломилась, и он глухо выдохнул сквозь стиснутые зубы. Незнакомец, которого привёл Забиулла, придержал его. Помог опуститься на ложе.

Имени этого странного человека Карим не знал. Вернее, не знал настоящего. Забиулла представил его как некоего Али. Просто Али — и ничего больше.

— Карим… мы уйдём. Я встану… сейчас… — зашипел Забиулла сквозь зубы.

Он не встал. Даже приподняться толком не смог.

Али сидел на корточках у топчана, спиной к Кариму. Его пальцы, уверенные и быстрые, сматывали окровавленный бинт. Рядом, на перевёрнутом ящике, стояла фляжка со спиртом, валялась горстка сушёных трав.

Али даже не обернулся на крики Карима.

— Не ори, — сказал Али холодно, почти равнодушно. — Только хуже делаешь.

— Хуже⁈ — Карим шагнул вперёд, забыв о больной ноге. — Я просил тебя! Я говорил: не выходи на улицу! А ты не послушался! А ты… ты пошёл! И они увидели тебя! Узнали!

Али резко обернулся. В его взгляде не было злости — только ледяная, суровая усталость человека, которого загнали в угол и заставляют оправдываться за само своё существование.

— Я пошёл искать лекарство для него, — кивнул он на Забиуллу. — А не шататься по базару без дела. Ты понимаешь, что он умрёт, если мы не собьём жар? Через сутки начнётся заражение крови. Он будет гнить заживо.

Карим открыл рот, чтобы что-то ответить, но слова застряли в горле.

Али уже отвернулся, снова склонился над раной Забиуллы. Его голос стал тише, почти беззвучным — он обратился к Забиулле.

— Знаешь, дружище, а ведь сегодня я в очередной раз убедился, как тесен мир.

— Тебе… тебе не нужно было выходить… — простонал Забиулла.

— Это уже не важно. Знаешь, что важно? Комми, которые шастают теперь по кишлаку, возглавляет один мой старый… хм… знакомец.

— К-какой знакомец?

— Один парень по фамилии Селихов. Мы познакомились с ним на Катта-Дуване.

— Где… где ты предал меня и кинул умирать? — закашлялся Забиулла, подавившись слюной.

— Да, именно там, — непринуждённо ответил Али.

От их разговора у Карима захватило дыхание. Раненая нога заболела ещё сильнее.

— Странное совпадение, не находишь? — несколько задумчиво проговорил Али.

Карим замер.

Он не понял смысла этих слов. Кто такой Селихов? Причём здесь далёкое ущелье Катта-Дуван? Какая разница, где они встречались?

Но он почувствовал холод.

Холод, исходивший от этого человека с ножом на поясе и пустыми глазами. Связь между ним и тем шурави, что стучался сейчас в дома Каримовых соседей, витала в воздухе, невидимая, но осязаемая, как запах дождя перед грозой.

— Убирайтесь, — прошептал Карим. — Убирайтесь из моего дома. Сейчас же.

Стоун не шелохнулся.

— Ты слышишь⁈ — голос Карима сорвался на крик. — Из-за вас моя семья! Мои дети! Все они в опасности! Старейшина… он убьёт меня! Если не убьют ваши! Убирайтесь, я сказал!

Он бросился вперёд, схватил Али за плечо, рванул на себя.

В то же мгновение мир перевернулся.

Карим не увидел, как нож появился в руке Али. Просто вдруг сталь упёрлась ему под подбородок, задирая голову вверх, заставляя смотреть в низкий, тёмный потолок сарая. Лезвие было холодным и острым — Карим чувствовал его кожей, каждым нервом.

Али смотрел на него снизу вверх. Его лицо было спокойным. Совершенно, пугающе спокойным.

— Заткнись, — прошипел он тихо, угрожающе. — Своим воем ты сам накликаешь беду. И на себя, и на нас.

Он чуть нажал на нож. Карим почувствовал, как лезвие вдаётся в кожу, и замер, боясь даже сглотнуть.

— Хочешь спасти семью, — продолжал Али тем же ровным, убийственным тоном, — сделай так, чтобы старейшина ни о чём не догадался.

Карим до боли стиснул зубы. Чувствовал, что не может сглотнуть, так сильно задрал он голову.

— Иначе…

Али не договорил. Не нужно было.

Карим стоял, задрав голову, чувствуя, как по спине буквально струится холодный пот. Он смотрел в потолок, на старые прогнившие балки, и понимал, что сейчас, здесь, в его собственном сарае, его жизнь висит на волоске.

— Стоун…

Голос Забиуллы был слабым, почти беззвучным. Он приподнялся на локте, с трудом повернул голову.

— Не надо… он не враг…

Али, которого назвали странным, другим именем, не обернулся. Но нож медленно, очень медленно опустился.

Карим отшатнулся, хватая ртом воздух. Рука метнулась к горлу — крови не было, на подбородке осталась только тонкая, почти незаметная царапина.

— Мы уйдём, — прохрипел Забиулла. — Я пойду… сейчас…

Он попытался встать. Его ноги, не слушаясь, сползли с топчана, нащупывая земляной пол. Он приподнялся, опираясь одной рукой о край лежанки, и… рухнул вниз.

Удар был глухим, тяжёлым. Забиулла не вскрикнул — только выдохнул, будто бы всем телом, и затих на земляном полу, скорчившись, прижимая ладонь к боку.

Али наклонился к нему, подхватил под мышки, рывком вернул на топчан.

— Не дёргайся, — сказал он. — Только хуже делаешь.

Карим смотрел на это и чувствовал, как внутри всё обрывается.

— Он не сможет идти, — сказал Али, не глядя на Карима. — Ты же сам это видишь. А если я потащу его, нас поймают прямо у твоей калитки. И тогда твоя семья будет связана с нами уже навсегда.

Он повернул голову. В его глазах не было злости — только усталость. И вопрос.

— Хочешь этого?

Карим молчал. Он не мог выдавить ни слова. Только стоял, прижимая ладонь к шее, и смотрел, как Стоун методично, экономными движениями меняет повязку на ране Забиуллы.

Снаружи уже почти стемнело. Сквозь щели в дощатой двери сарая пробивались последние, багровые лучи заката.

А потом дверь открылась.

Скрипнула петля — тонко, жалобно, будто предупреждая о надвигающейся беде.

На пороге стояла Зухра. Её лицо было белым, как мука, которой она посыпала лепёшки перед тем, как уложить их в печь. В глазах застыл настоящий животный ужас, который Карим видел у раненых на перевязочных пунктах.

— Карим… — голос её сломался. — Там… шурави…