Пограничник. Том 14: На заставе "Рубиновая"

Глава 23

— Противник? — спросил я тихо.

Фокс не ответил сразу. Он прищурился, всматриваясь вверх, на склон одной из гор ущелья, что протянулось над нами, скалистый в одних местах и землисто-сыпучий в других.

— Не уверен, товарищ прапорщик.

— Не уверен или не знаешь? — спросил я требовательно. — И глаза опять подводят?

Лисов лишь на секунду зыркнул на меня. Казалось, он почти вздрогнул, услышав мой вопрос.

Он не ответил. Его лицо было каменным.

— Тень, — прошептал он вполголоса. — За гребнем. Мелькнула.

Я почувствовал, как в крови забурлил адреналин. Боль в спине отступила, будто ее и не было. Тело, разгоряченное, напряженное, приготовилось действовать.

— Возможно, засада, — проговорил я негромко. — Будем…

Я осекся. Все потому, что мелькнуло снова. Едва различимый силуэт, как бы слегка показавшийся сверху, из-за камней. Движения его, хоть и быстрые, показались мне неловкими, спешными.

— Вот опять, — напрягся Фокс. — Видели?

— Да.

— Засада? Противник?

— Нет, — ответил я, прищурившись. — Опусти оружие.

— Товарищ…

— Опусти, говорю. Отходим.

Мы с Фоксом оттянулись чуть назад. Я приказал группе собраться. Парни приблизились, заняли оборону.

— Группа, внимание, — сказал я. — Наблюдатель на склоне. Хворин.

— Я, — сипло отозвался Громила.

— Идешь с Фоксом вправо, по нижней тропке. Обходите гребень. Без шума. Ученый, Ветер — вы со мной прямо. Тихий, ты остаешься здесь, прикрываешь наш тыл. Заметишь что — свисти. Всем ясно?

Ответом мне стала серия коротких, деловых кивков. Принято. Ни вопросов, ни паники. Даже своевольные гороховцы работали теперь четко, как винтики одного механизма. Подозрительность, злость, недоверие — все это меркло перед простым «надо». Надо выжить. Надо выполнить боевую задачу.

К слову, относительно гороховцев я сделал определенные выводы. Большинство парней в отряде, по крайней мере тех, с которыми мне пришлось сегодня поработать, были не самостоятельны. Не самостоятельны в том плане, что очень легко, как и многие молодые люди, поддавались чужому влиянию. Не было в них ничего экстраординарного. Они чувствовали себя особенными не только потому, что были хорошими солдатами. В большей степени их ощущение собственного особого положения произрастало из того, что они подчинялись «особенному» лидеру. Но когда чувствовали лидера в другом человеке, начинали подчиняться почти инстинктивно. Мда, неплохо их вымуштровал Горохов.

Фокс и Громила, два темных пятна, отделились от нашей группы и поползли в сторону, сливаясь с камнями. Движения Громилы, обычно тяжелые, стали удивительно плавными. Зверь почуял дичь.

Мы с Ученым и Ветром ждали, считая секунды. Воздух, горячий днем, остывал быстро в вечерних тенях. Слышно было, как Ветер, затаившийся рядом со мной, глотает слюну. Громко. Слишком громко.

— Дыши ровнее, — бросил я ему, не глядя. — Животом.

Он кивнул, держа автомат в побелевших пальцах.

Через три минуты, когда они взобрались повыше, на тропу, что пролегала по склону, Фокс подал условный знак.

— Идем, — скомандовал я и первым рванул с места коротким, сгорбленным броском к следующему укрытию.

Мы двигались теперь не как группа, а как одно существо с множеством глаз. Я вел, Ученый и Ветер — за мной, словно зеркальные отражения моих собственных движений. Мы принялись карабкаться вверх. Сначала шли почти ровно. Щебень скрипел под сапогами, звук казался оглушительным. Потом, поднимаясь все выше, принялись карабкаться на четвереньках, пока не забрались на тропу.

Фокс и Громила оказались в нашей прямой видимости. Снайпер показал, что впереди, за выдающимся в тропу скальным выступом, что-то есть.

Я окинул взглядом скальный выступ — нависающая плита, под ней ниша, заваленная камнями. Идеальная ловушка. И идеальное укрытие для того, кто хочет спрятаться.

Мы подобрались ближе к Громиле и Фоксу.

— Там кто-то есть, — тихо проговорил Фокс.

— Хворин, прикрой выход слева. Лисов, справа, — сказал я. — Мы подходим спереди. Не стрелять. Огонь только по моей команде. Берем живьем.

— Понял, — буркнул Громила.

Мы с ребятами зашли с фронта. Я шел первым, чувствуя, как каждая мышца в спине протестует против резких движений. Игнорировал. Шаг. Еще шаг. Тишина была гробовой.

И тогда из-под груды камней в нише донесся сдавленный звук. Не плач. Не крик. Короткий, животный всхлип, который кто-то тут же попытался заглушить.

Он здесь.

Я подал знак Ученому и Ветру — окружить. Сам сделал последний шаг, пригнулся, заглянул в тень, под выдающуюся, почти вертикальную плиту.

Там меня встретила пара глаз. Огромных, черных, полных какого-то немого ужаса.

Это был мальчик. Лицо исцарапано, губа разбита в кровь. Он прижался спиной к скале, поджав под себя одну ногу. Другая лежала как-то не так. Оказалась неестественно вывернута. А в его тонких, сведенных судорогой пальцах был зажат нож. Дрянной, сломанный «кард». Пальцы мальчика, сжимающие рукоятку, дрожали так, что клинок гулял, как живой.

Я медленно, очень медленно, опустил ствол автомата вниз. Показал ладонь.

— Выходи, — сказал я тихо, почти шепотом. — Не бойся.

Он не понимал. Глаза только шире раскрылись. Он прижал нож к груди, будто это могло его спасти. Из его горла вырвался еще один всхлип.

Сбоку, краем глаза, я увидел, как из-за скалы выросла огромная тень Громилы. Мальчик увидел его тоже и вздрогнул всем телом, будто его ударили током.

— Не подходи! — резко кинул я Хворину. Тот замер.

Я снова посмотрел на мальчика. На его ногу. На нож. Мальчишка казался напуганным чуть не до смерти.

Я осторожно присел на корточки. Боль в спине заныла, но я не обратил внимания. Положил автомат на землю рядом. Потом медленно расстегнул клапан нагрудного кармана кителя, достал маленький сверточек газеты. Развернул. Показал ему осколок желтого кускового сахара.

— Сладкое, глянь, — сказал я, как бы подманивая его сахаром. — Видишь?

Потом бросил кусочек к его ногам. Сахар почти беззвучно упал у ног мальчика.

Тот посмотрел сначала на сверточек, потом на меня.

— Дуст, — сказал я, приложив руку к груди. Одно из немногих слов на дари, которое я твердо знал. «Друг». — Дуст. Понял?

Я говорил тихим, ровным, почти мягким голосом.

Дрожь в теле мальчика немного унялась. Взгляд его, прилипший к моему лицу, потерял часть животного страха. В нем появилось что-то вроде вопроса. Боли. Растерянности. Он робко опустил нож.

— Фокс, — не отводя от мальчика глаз, сказал я в рацию. — Все чисто. Подходи. У него нога сломана. А еще — скорее всего, сотрясение. Сам идти не сможет.

Потом я снова посмотрел на мальчишку. Кивнул на сахар.

— Бери. Твое.

Он не двигался. Но уже не смотрел на меня как на врага. Он смотрел как на непонятное, но, возможно, не смертельное явление. Смотрел так, как дети смотрят на грозу или на дикого зверя, который совсем близко.

Сзади подошли остальные. Увидели всю эту картину. Ветер засопел, увидев кровь на лице ребенка. Громила нахмурился, его багровое лицо было непроницаемым.

— Ну и дела, — хрипло пробормотал он. — Щенок нашелся. И что с ним делать-то теперь?

— Нести в кишлак, — сказал я, поднимаясь. — Быстро соорудить носилки.

Я наклонился к мальчику в последний раз. Показал на его ногу, потом сделал руками жест, будто несу что-то. Потом указал в сторону кишлака.

— Помощь. Ватан. Домой. Понял? — кивнул я ему вопросительно. — Мы отведем тебя ватан. Домой.

Он долго смотрел на меня. Потом, медленно, кивнул. Один раз. Словно боялся, что это какая-то хитрость.

Нож выпал из его расслабленных пальцев и звякнул о камень.

Я поднял его, сунул за пояс. Потом повернулся к своей группе. Они уже работали — снимали ремни, разворачивали плащ-палатку. Фокс обшаривал взглядом склоны и дно ущелья в поисках подходящих палок для носилок и шины.

Лица у бойцов были сосредоточенные, деловые. Даже Громила показался мне умнее, чем обычно.

Я посмотрел на мальчика. Он сидел, сжавшись в комок, и тихо, беззвучно плакал, утирая лицо грязным рукавом. Испуг сменялся шоком, а шок — пониманием, что самое страшное, возможно, позади.

— Ну вот, — тихо сказал Фокс, появившись рядом. Он смотрел не на мальчика, а куда-то в сторону ущелья. — Нашли мы его. А вот как и почему он сюда забрался. И… что видел, это еще вопрос.

— Это мы у него спросим, — ответил я. — Давайте, парни. Поживей. Ветер.

— Я!

— Вон то деревце, видишь? — спросил я. — Пойдет для носилок. Нужно найти еще похожее. Пойдем, помогу выломать.

В сарае, где они спрятались, пахло овечьей шерстью, старым деревом и чем-то сладковато-гнилым — исходившим от глиняных кувшинов, стоявших в углу. Свет проникал сквозь щель под дверью, узкой пыльной полосой, выхватывая из темноты лицо Забиуллы.

Старый воин сидел, прислонившись к мешку с зерном. Глаза его были закрыты, но веки часто подрагивали. Дышал он неглубоко, с легким присвистом на вдохе.

Стоун видел, как капли пота, несмотря на прохладу, медленно ползли по его вискам, исчезали в заросших седовато-черной бородой щеках.

— У тебя горячка, — тихо сказал Стоун.

Он сам сидел на корточках у самого входа, прислушиваясь к звукам снаружи: крик осла, далекие голоса, стук посуды и другой, деревянный, глухой. Обычная жизнь кишлака, которая сейчас казалась им слишком громкой.

Забиулла открыл глаза. Они были мутными и какими-то воспаленными.

— Я, скорее, мерзну, — ответил он сипло. Потом кашлянул, сморщился и потянулся рукой к боку, где под грубым чапаном Стоун перевязал ему колотую рану. — И здесь горит. Как будто раскаленный гвоздь вбили и забыли вытащить.

— Инфекция, — Стоун снял с пояса свою фляжку.

Воды в ней не было, зато еще оставался спирт, который он выменял у одного караванщика на несколько патронов. Выменял давно, еще на пути в эти места.

— Грязный клинок, наверное, — сказал Стоун. — Возможно, даже намазанный чем-то. Сам знаешь, у местных, да и пакистанцев, такие фокусы в ходу.

Он подобрался ближе, оттолкнул руку Забиуллы, которой тот, гордый как самый красивый в деревне ишак, пытался отмахнуться от помощи. Получилось у него не слишком ловко.

— Что ты делаешь? — слабо возмутился Забиулла. — Оставь меня в покое…

— Не храбрись, старик. Мертвым такое не надо, — он попытался было распахнуть чапан Забиуллы, но тот все же откинул его руку.

— Я сам…

Стоун аккуратным движением приподнял край влажной от сукровицы повязки. Кожа вокруг раны была багрово-красной, горячей на ощупь, отечной.

Забиулла вздрогнул, но не застонал. Только губы его плотно сжались, под обострившимися от недоедания скулами заиграли желваки.

— Ничего. Заживет, — прошептал он через силу. — Нужно уходить. Надолго тут оставаться нельзя.

— Двигаться куда? — Стоун достал из кармана относительно чистый кусок ветоши. Плеснул на него спирта. — В горы? С температурой под сорок? Ты пройдешь километра полтора. Потом упадешь. А я тебя тащить не буду. Уж извини.

— Они… Они уже знают, где мы. И скоро придут сюда.

— Помолчи. Не трать силы.

Стоун приложил пропитанную спиртом тряпку к ране. Забиулла вздрогнул, издав сдавленный звук, похожий на рычание. Его пальцы вцепились в штанину шаровар так, что побелели.

— Ты… чертов американец… делаешь хуже…

— Дезинфекция, — бесстрастно сказал Стоун, снова наливая спирт на платок. Его движения были методичными, без жалости. — Без нее ты сгниешь заживо. И это будет очень долго и больно. Хочешь так?

Забиулла выдохнул, запрокинув голову на мешок. Глаза его закатились, на лбу выступили новые капли пота.

— Я знаю… что такое… дезинфекция…

— Да ну? — Стоун хмыкнул. — А я думал, ты скоро начнешь кричать как обезьяна и выискивать у меня вшей.

— Вшей у тебя столько, что хватит на стадо обезьян, — поморщился Забиулла.

Стоун хохотнул.

— Я не могу здесь оставаться, — проговорил Забиулла немного погодя. — Карим… он дал кров из долга перед моим отцом. Но его сын… этот щенок… он служит в правительственных войсках. Их гарнизон в шести километрах отсюда. Русские тоже там. Он может проболтаться. Или уже проболтался.

Стоун закончил с обработкой, наложил свежую, тряпичную повязку из обрезков, что дал им Карим.

— Если бы он уже проболтался, в кишлаке было бы уже полно комми с собаками, — сказал он, отползая назад к двери. — Карим боится. Но пока держит слово. Нам нужно время. Тебе — чтобы эта дрянь не пошла в кровь. Мне — чтобы понять, ищут ли нас здесь или они потеряли след.

— Что ты хочешь сделать? — Забиулла с трудом открыл глаза. Взгляд его стал цепким, острым, несмотря на жар.

Стоун пожал плечами. Достал из внутреннего кармана смятые, местные деньги.

— Сходить на базар. Купить чего-нибудь лечебного. Может, болеутоляющую или антисептическую мазь. А заодно послушать, о чем говорят местные. Если кишлак чист, у нас есть… какое-то время. Ну а если нет… — он не договорил.

— Весь твой облик кричит, что ты чужой, — с презрением выдохнул Забиулла. — Ты не знаешь, как ведут себя люди. Ты будешь ходить здесь, как пес среди волков.

— Да? А я думал, отпущу бороду, сойду здесь за своего, — Стоун пригладил растрепанную, светлую и несколько редковатую, но длинную бороду.

— Как пес среди волков, — повторил Забиулла с нажимом.

— Нет, дорогой друг, — вздохнул Стоун. — Я буду ходить точно по нашей легенде: как ограбленный торговец, который боится каждой встречной тени.

Стоун снял свой грязный чапан. Под ним оказалась более темная, простая рубаха и шаровары, снятые с одного из людей Забиуллы. Они сидели на нем не идеально, но сойдет.

— А ты будешь лежать и стараться не умирать. Это твоя задача. Она сложнее.

Стоун нашел на полных мешках какие-то черные тряпки. Критически осмотрел их, отряхнул. Потом принялся наматывать на голову и шею, на манер куфии.

Забиулла хотел что-то сказать, но его снова пробил озноб. Он съежился, зубы его застучали. Стоун наблюдал за ним несколько секунд. Потом почесал немедленно зазудившую от старых тряпок шею.

— Я вернусь как можно быстрее, — сказал Стоун. — Не открывай дверь никому. Даже Кариму. Понятно?

Забиулла, стиснув зубы от озноба, кивнул. Его глаза в полутьме горели лихорадочным, упрямым огнем.

— Если что… уходи один. Понял, американец? — выдавил Забиулла. — Это приказ.

Стоун уже взялся за скобу двери. Остановился. Обернулся. На его обветренном, усталом лице на миг появилось что-то, отдаленно похожее на усмешку.

— Ты мне не командир, старик. А я не привык разбрасываться возможностями. Особенно возможностями выжить. Так что не подыхай, пока я не вернусь.

Еще не войдя в кишлак, мы почувствовали, как десятки невидимых взглядов ползают по спине, по нашим лицам, по оружию. И по носилкам с мальчишкой.

Мальчик на самодельных носилках из двух плащ-палаток и палок тихо стонал. Его темные глаза, полные животного страха, метались по явно знакомым крышам, но успокоения не находили.

Местные при виде нас бросали свои дела. Бесстыдно пялились. Казалось, совершенно не боялись советских пограничников. Привыкли. Лишь немногочисленные женщины отворачивались, стараясь лишний раз не смотреть на мужчин-чужаков.

Зато почти все смотрели на мальчишку.

Я заметил, что некоторые афганцы торопливо, нервно куда-то уходят. Кто-то закричал, будто бы звал кого-то. Весть о нашем появлении в кишлаке, о том, что пропавший мальчик нашелся, распространялась быстро.

Но еще быстрее нас окружили дети. Они широко улыбались, бормотали что-то на дари. Иногда звали нас на ломаном русском, не понимая слов: «Кадела? Ка? Кадела?». Жестами просили поделиться чем-нибудь съестным.

Громила принялся зло отмахиваться от мальцов, покрикивать на них. Но я остановил его.

— Знает кто-нибудь хоть слово на дари? — спросил я у бойцов. — Нужно найти, где живет парнишка.

Мы принялись подзывать ребят, давать им что у кого было в карманах. Фокс отдал несколько конфет-барбарисок. Я при этом показывал на пацаненка в носилках, которого уже окружила шумная ребятня:

— Хона? Дом? Где он живет?

— Где… Где его… Кор, — пытался спросить Фокс у широко распахнувшего рот и глаза мальчонки.

Не быстро, но ребятня все же сообразила, что нам надо. Какой-то совсем мелкий мальчонка принялся дергать меня за рукав, что-то бормотать и указывать вперед по улице.

Вот так, в окружении ребятни, мы и пошли по кишлаку, разыскивая дом раненого парнишки.

К счастью, искать пришлось недолго. Не прошло и пяти минут, как мы увидели его родственников. Я увидел, как в сопровождении нескольких радостных мальчишек к нам бежит тот самый парнишка, что приходил на заставу вместе с дедушкой. Да и старик не заставил себя долго ждать. Он показался очень скоро, бежал к нам неуверенной, аккуратной трусцой.

Оба первым делом бросились к раненому парню. Старик принялся обнимать его, что-то бормотать на дари. Парнишка в ответ просто расплакался. Потом дедок стал благодарно хватать и трясти руки несколько смутившимся Тихому и Ученому. Наконец, схватил за рукав и меня. Слов я не понимал, но и не нужно было. Старик рассыпался в благодарностях.

Когда я, наконец, растолковал ему, что нужно доставить парня домой, дед куда-то нас повел.

Не успели мы пройти и квартала, как на пути показался статный старик. Он шел не спеша, с достоинством. Одет был в белый чапан и такую же белую чалму. За ним шла пара взрослых мужчин, видимо, младших родственников. Лица у них были непроницаемые, какие-то каменные.

Я понял сходу — это старейшина. Тот самый Мухаммед-Рахим, о котором рассказывал мне замбоя Зайцев.

Старейшина вместе со своим эскортом остановился шагах в десяти от нас. Дедушка мальчишек тут же кинулся к нему. Стал что-то ему негромко рассказывать, указывать на нас рукой. Старейшина что-то сказал ему в ответ. Держался он скромно, но с достоинством.

— Салям алейкум, — нарушил, наконец, молчание старейшина. Голос его был ровный, безразличный, как поверхность горного озера.

— Валейкум ассалам, — кивнул я, не отводя взгляда.

Его глаза, темные, как изюминки, скользнули по носилкам, по лицу мальчика и его брата, по моему кителю.

— Вы нашли Ахмада. Аллах милостив. Его семья вам очень благодарна, — произнес он, но в голосе не было ни капли тепла. Это был отчет. Констатация.

— Он жив. Перелом ноги и небольшое сотрясение. Но испуган сильно, — ответил я, глядя ему прямо в глаза. — Возможно, видел то, чего видеть не должен был. В горах.

Мухаммед-Рахим медленно перевел взгляд на меня. В его взгляде что-то дрогнуло — не испуг, а раздражение. Как у человека, которому надоело повторять одно и то же.

— Горы — дом для ветра, шакалов и джиннов. Иногда — для глупых мальчишек, — сказал он, пожимая узкими плечами. — Потому я и запрещаю детям играть там. Ахмад — прямое доказательство тому, что в горах, в ущелье — опасно.

«Вранье», — холодно и четко стукнуло у меня в голове. Но вслух я сказал иное:

— В горах мы нашли не только его. Трое мертвых. Двое душман, один — чужак. Пакистанец.

Старейшина замер. Его пальцы, перебирающие четки, остановились. Краешком глаза я видел, как один из мужчин позади него сделал едва заметное движение — рука потянулась к складкам чапана. Справа от меня Громила тихо, почти неслышно переставил ногу, разворачивая корпус так, чтобы его РПК смотрел в ту сторону. Он все понял без слов.

Старик, дед мальчишки, названного Ахмадом, как бы почувствовал напряжение и водил от меня к старосте ничего не понимающим взглядом.

— Ваш начальник не предупреждал, что вы прибудете в Чахи-Аб, — сказал старейшина Мухаммед-Рахим.

— Я здесь по его приказу, — ответил я. — Товарищ старший лейтенант распорядился доставить мальчишку домой.

Это была не ложь. Сразу после того, как мы нашли Ахмада, вышли на связь с заставой. Рацию развернули на тропе склона, а потому сигнал был гораздо четче. Я доложил Чеботареву, что были проблемы со связью, но и мальчишку мы нашли. Заметил, что неплохо было бы доставить его домой.

— Хорошо, только поторопитесь, «Рубин-2», — несколько раздраженно ответил начзаставы, — и как можно скорее покиньте ущелье. Конец связи.

— Он не предупреждал, — не отступал Мухаммед-Рахим.

— Вероятно, не успел, — пожал я плечами.

Старейшина немного помолчал.

— Кривое ущелье, — выдохнул, наконец, он, и его голос впервые стал тише, сдавленнее, — это плохое место. Я говорил вашему начальнику. Там гибнут люди. Не нужно туда ходить.

— Там гибнут люди от рук других людей, — парировал я. — Не от джиннов.

Наступила тягучая пауза. Мухаммед-Рахим понял, что отмазаться не выйдет. Он кивнул, резко, будто отрезая.

— Дом его вон там. Я пойду с вами. Хочу убедиться, что с мальчиком все будет хорошо.

Он развернулся и пошел, не оглядываясь. Мы двинулись следом. Улица сужалась. По бокам нависали глухие дувалы. Пахло пылью, дымом кизяка, а еще чем-то сладковато-гнилым. Мальчик на носилках заерзал, забормотал что-то беззвучное. Его брат обеспокоенно обратился к Ахмаду, что-то спросил.

И в этот момент из переулка слева, буквально в шести метрах от нас, появился мужчина.

Высокий, в темной поношенной рубахе, с узлом в руках. Обмотанная шарфом голова опущена, лицо не рассмотреть. Но осанка… Солдатскую выправку я узнал сразу.

Он вышел на улицу, опередив нас шагов на десять, на мгновение замер, увидев процессию.

Все произошло за какие-то доли секунды.

Мальчик на носилках приподнялся на локте. Его взгляд упал на незнакомца.

Мальчик вздрогнул так, будто его ударили током. Его глаза округлились, стали огромными, черными дырами ужаса. Рот открылся в беззвучном крике, который спустя миг вырвался наружу пронзительным, раздирающим душу визгом.