Повесть об Андаманах

ИСТОРИЯ «ДОМОВ ДЛЯ АНДАМАНЦЕВ»

Официально свою политику на Андаманах англичане называли «завоеванием расположения аборигенов». Юна заключалась в «строгом проведении такой линии поведения», которая располагала бы в пользу англичан, и «в абсолютном запрете любой агрессии против аборигенов и обращения с ними с позиции силы». Последнюю применять следовало лишь в том случае, «если сложится такая ситуация, когда будет абсолютно необходимо отразить их нападение». Кто же должен был практически определять «абсолютную необходимость» применения силы?

Чтобы как-то умиротворить аборигенов, было решено создать специальные «дома для андаманцев». В 1863 году в основном благодаря Корбину — в то время капеллану Порт-Блэра — удалось уговорить 28 андаманцев поселиться в хижинах на острове Росс. Эти хижины и стали известны под названием «дома для андаманцев». На их содержание даже выделили незначительную сумму. Надсмотрщиком «домов для андаманцев» назначили расконвоированного заключенного (что оказалось большой ошибкой!). Корбин открыто признавал, что его главная задача — приобщить андаманцев к цивилизации. Он пытался обучить их английскому языку и, по его словам, каждый день заставлял убирать территорию тюрьмы вместе с заключенными-индийцами.

Подполковник Р. Тайтлер в письме к Корбину от 20 июня 1863 года откровенно излагал цели создания «домов для андаманцев»: «Во-первых, аборигены должны видеть преимущества удобств цивилизации по сравнению с их убогим существованием. Во-вторых, хотя это и не является непосредственно очевидным, мы в действительности закладываем основу цивилизации для людей» живущих в совершенно варварском состоянии, обмане и убийствах и прочей дикости. Мы держим этих людей в своем распоряжении как заложников, что, без сомнения, обеспечивает лучшее обращение негостеприимных аборигенов с нашими поселенцами. Их уход может повредить нам и свести на нет все доброе, что было достигнуто, и на восстановление тех огромных преимуществ, которыми мы обладаем и пользуемся сейчас, уйдут многие годы».

В своего рода преамбуле к этому письму Тайтлер описывает аборигенов как «дикарское, предательское и неуправляемое племя людей, лишенных культуры во всех смыслах этого слова».

Корбин не только основал «дома для андаманцев», по и совершил несколько поездок по островам, пытаясь склонить андаманцев жить в этих домах.

Однако, несмотря на внешне дружественные отношения, все время существовала взаимная подозрительность. Свидетельством тому стало «дело о кинжале». Во время одной из поездок в район холма Харриет Корбин дал свой кинжал одному из андаманцев по имени Джо и приказал разрезать кабана на две части, одну часть отдать племени, к которому принадлежал Джо, а другую — соседнему. Пока кабан жарился, Корбин препирался с Джо. Он требовал, чтобы абориген вернул ему кинжал, но Джо делал вид, что не понимает, о каком кинжале идет речь.

Никакие уговоры и угрозы не смогли заставить аборигена отдать оружие. Вся группа благополучно вернулась на Росс с кабаном и прочими припасами, необходимыми для праздника, лишь Джо прибыл в кандалах.

На следующее утро другой обитатель «дома для андаманцев» — женщина по имени Топси заверила Корбина, что кинжал будет ему возвращен. Так и случилось. Тогда в присутствии всех участников экспедиции Джо расковали, дабы преподать аборигенам урок. Потом Корбин вспоминал, как он потрясал кинжалом перед носом Джо, чтобы тот понял, что причиной его заключения была эта кража, а возвращение краденого принесло ему свободу.

Однако о Корбине нельзя сказать, что он не симпатизировал андаманцам. По-своему он любил их и, руководя «домами для андаманцев», имел возможность изучать психологию своих жильцов. Корбин заметил, что между андаманцами «не существует споров или недовольства друг другом». Если кто-либо из них обращался с какой-то просьбой к товарищу, она немедленно исполнялась. По его словам, «андаманские женщины очень скромны, но в то же время держатся довольно свободно и непринужденно. Они доверчивы и просты, могут обнять вас, сесть на колени, склонить голову вам на плечо, что иноземцу может показаться неприличным».

В июле 1863 года Корбин обратил внимание на довольно любопытный факт: оказывается, андаманцы чувствовали себя лучше и здоровее в своих болотистых поселениях, в открытых всем ветрам ненадежных постройках, чем на Россе, где к их услугам были хорошие, надежные дома, поднятые примерно на три фута над землей, не говоря уже об одежде, одеялах, простой обильной пище. При этом они были освобождены от необходимости трудиться.

Он заметил, что аборигены легко простужаются и их часто мучают приступы головной боли. В ответ на обвинение, будто андаманцев держат в «доме для андаманцев» против их воли, Корбин писал, что простым опровержением подобного утверждения может служить «огромное стремление аборигенов жить в поселении». М. Портмен, через несколько лет сменивший Корбина на посту управляющего «домом для андаманцев», не согласился, однако, со словами своего предшественника, который писал, что андаманцев, несомненно, удерживали в «доме для андаманцев» против их воли и давление на них было незаконным актом.

Корбин и Тайтлер резко расходились во мнениях, следует ли использовать андаманцев для поимки сбежавших заключенных. Вот что по этому поводу писал Корбин: «Полковник Тайтлер очень хочет, чтобы я отыскал какой-нибудь способ уговорить наших андаманских друзей помогать нам в поимке бежавших заключенных. Возможно, это и было бы актом милосердия, если бы не соображения о том, что аборигенам не следует находиться среди людей, нарушающих порядок, подстрекающих к кровопролитию и другим насильственным действиям. Результат участия даже в единственном подобном акте может окончательно повредить нашим усилиям умиротворения и приобщения этих людей к современной цивилизации. Может случиться так, что, доверив людям с такими буйными и безответственными наклонностями функции полицейского контроля над примерно такими же, как они сами, мы будем способствовать взрыву самых худших страстей и поощрять наклонности, которые вряд ли сумеем подавить. Злоупотребить доверием миролюбивых и не желающих никому зла аборигенов, означало бы поставить под угрозу саму природу их миролюбия».

В октябре 1863 года Корбин повез восьмерых андаманцев в Калькутту. Погода благоприятствовала, и они наслаждались поездкой. В Калькутте аборигенов поселили в небольшом доме на территории магистрата. Известие об их прибытии произвело фурор, и желающих взглянуть на этих «людоедов» с каждым днем, естественно, становилось все больше. Поползли нелепые слухи. Говорили, что у этих людей длинные хвосты и они едят сырую свинину, а единственная среди них женщина по имени Топси сейчас больна и уверяет, что может выздороветь лишь при условии, если съест мясо белого человека… и так далее. В результате андаманцев пришлось перевести в укрепленное место Бамигунге, где проводился развод караулов.

Корбина удивило, что «андаманцы ко всему увиденному отнеслись спокойно, без эмоций». Их любимым местом пребывания стал рынок, но именно там они привлекали к себе больше всего любопытных и подвергались бесконечным оскорблениям. Однажды на одного андаманца — Джумбо — кто-то плюнул. Джумбо так оскорбился, что стал грозить толпе кулаками. Когда с Джако обошлись подобным же образом, он накинулся на обидчиков с кнутом, так как в тот момент он сидел на козлах экипажа Корбина.

Андаманцам показали много достопримечательностей, но они не произвели на них никакого впечатления. 26 ноября они отплыли в Порт-Блэр и прибыли туда 2 декабря 1863 года. В этом же месяце Корбин, сопровождаемый на этот раз Р. Тайтлером, повез шестерых андаманцев в Рангун и Моулмейн, но там с ними ничего интересного не произошло.

К февралю 1864 года количество аборигенов в поселении достигло сорока. Вместе с заключенными их использовали на уборке территорий, покрытии соломенных крыш, изготовлении бамбуковых рам и тому подобных работах. Многие из них болели, некоторые тяжело. Им не нравились условия, в которых они жили, и охранники-заключенные, не разрешавшие им свободно передвигаться по острову.

В феврале 1864 года Хомфрей, впоследствии сменивший Корбина, по поручению Тайтлера отправился в Порт-Муат на западном побережье Южных Андаман. Ему надлежало выяснить, удобно ли это место для постройки небольшого поселения на 500 заключенных, откуда невозможно было бы совершить побег.

Хомфрей отправился в Порт-Муат морем, но — возвратился по суше. Вскоре после этого между Порт-Муатом и Порт-Блэром была расчищена тропа шириной 20 футов.

Спустя некоторое время Корбин, сопровождаемый группой, в которую входили Хомфрей и известная Топси, отправился в экспедицию в том же направлении. В джунглях их неожиданно окружили андаманцы, человек 200, вооруженные луками и стрелами. Аборигены выстроились полукругом и приготовились к нападению. Корбину с трудом удалось сохранить хладнокровие. Он решительно взял Топси за руку и направился, как ему показалось, к вождю. Топси обратилась к нему с просьбой не убивать белых людей, и ей удалось его уговорить. Вождь вручил свой лук и стрелы Корбину, остальные опустили оружие. Так благодаря Топси с этим племенем удалось завязать дружественные отношения. На остров Росс Корбин привез с собой их вождя и двух его помощников.

15 февраля 1864 года подполковник Р. Тайтлер, выступавший до сих пор в качестве временно исполнявшего обязанности, передал свой пост майору Барнету Форду. Эта перемена отразилась и на будущем «домов для андаманцев», поскольку Корбин и новый начальник во многом расходились во взглядах. Именно это и послужило причиной заявления Корбина об отставке. Впоследствии Форд писал, что по прибытии на Росс он обнаружил там около сорока андаманцев в «доме для андаманцев» Корбина. Посетив этот «дом», он обнаружил одного из его обитателей в кандалах, а вся группа, как стало известно позднее, находилась под неусыпной охраной караула заключенных, наблюдавшего за «домом». Через день или два после отъезда из поселения Р. Тайтлера Корбин преподнес Форду сюрприз, сообщив о «побеге» ночью нескольких заключенных-андаманцев, и среди них четверых главных людей из южного племени, тех, которых Корбин особенно стремился содержать под охраной в качестве заложников (один из них был закован в железные кандалы). Корбин объяснил свое к ним отношение тем, что люди этого племени убивали заключенных (впоследствии, правда, так и не удалось получить прямых доказательств подобного их поведения), разоряли плантации и набросились на офицера и солдат в Порт-Муате. Побег был совершен несмотря на «строгую охрану», установленную по распоряжению Корбина, предписывающую андаманцам не покидать своих мест без особого на это разрешения Корбина.

Действиям Корбина удивляться не следует, ведь свои взгляды он недвусмысленно изложил в письме к тому же Форду, где говорилось, что он совершенно убежден: если силой не удерживать заложников, тогда «эти безответственные, дикие люди повредят и разрушат все подвернувшееся им под руку, и все кончится кровопролитием».

1 марта 1864 года, несколько дней спустя после вступления Форда в должность, все андаманцы, кроме Джумбо и Топси, бежали. Последние не смогли этого сделать только потому, что накануне были арестованы. Корбин хотел заковать Джумбо в кандалы, но Форд решительно этому воспротивился. Тогда Корбин прихватил Джумбо с собой в погоню за беглецами. Вернувшись через неделю, он обнаружил, что за время его отсутствия Топси тоже бежала. Позднее вблизи Саут-Пойнт у Порт-Блэра обнаружили труп женщины, в котором опознали Топси. Почему она бежала тогда, когда ее муж Джумбо находился в руках Корбина? По мнению Форда, тогда ходили слухи о жестоком обращении охранников с андаманцами. Именно грубость и жестокость вынудили аборигенов совершить побег. Топси в то время была слаба и, пытаясь добраться до Саут-Пойнта, утонула.

Так бесславно закончилась жизнь «очень ценной Топси».

В своем докладе об этом происшествии Корбин, противореча самому себе, так пытался объяснить причины бегства андаманцев: «Меня не удивляет, что эти люди бегут от нас; они не могут смириться с теми условиями, в которые попадают, и испытывают сильную тоску по привычному образу жизни».

Это не совпадало с тем, что ранее говорил Корбин о том, как выглядели 28 обитателей «дома для андаманцев». Тогда он уверял, что внешний вид андаманцев вызывал «неподдельное удивление и чувство благодарности у большинства европейцев и аборигенов». «Послушное и ровное поведение андаманцев — свидетельство взаимопонимания, которое, если его постоянно поддерживать и не нарушать актами насилия со стороны англичан, переросло бы в доверие и добрую привязанность».

Форд настаивал, чтобы Корбин перевел «дом для андаманцев» с Росса, или закрыл бы его, чтобы впоследствии можно было воспользоваться этими постройками. Корбина такое предложение оскорбило. Старый «дом для андаманцев» больше не существовал, а андаманцы продолжали жить «в хлевах и свинарниках». Вынужденный всякий раз «уступать в унизительной манере», он не желал больше «иметь дело с Фордом». Подобное положение не могло долго продолжаться. В июне 1864 года Корбин подал в отставку, и она была принята. Его должность получил помощник начальника Дж. Хомфрей, добровольно предложивший себя на это место. Кое-кто считал, что, возможно, одной из причин отставки Корбина стала получившая известность характеристика «дома для андаманцев» как места, «где помещенные в клетки аборигены содержались как пленники под охраной индийских уголовников», данная не кем иным, как подполковником А. Фейри.

В свою очередь, М. Портмен оценивал поведение Корбина как «максимально справедливое». По его мнению, Корбин по-доброму относился к андаманцам и действительно любил их. Правда, репрессивные действия, принятые Корбином, были действительно чрезмерными, тем не менее его идеи были правильными, и эти меры, пусть даже незаконные, держали аборигенов в страхе и внушали представление о силе европейцев, что облегчило Хомфрею дальнейшее с ними общение.

Еще до отъезда Корбина Форд пришел к двум важным заключениям. Во-первых, незачем силой удерживать андаманцев на острове Росс, они должны свободно передвигаться — приезжать и уезжать, когда им этого захочется. Конечно, такое положение могло привести к чрезмерному скоплению андаманцев на острове, поэтому Форд решил построить два дополнительных «дома для андаманцев». Для этого выбрали два места: одно — на севере, а другое — на юге, на Южном Андамане, у Порт-Блэра. Во-вторых, «андаманцам следует выплачивать вознаграждение за их помощь при поимке и доставке бежавших заключенных».

В свою очередь, Корбин резко возражал против этих решений Форда. Он опасался, что предоставление прав «полицейского контроля» андаманцам над заключенными может послужить причиной проявления «худших страстей андаманцев». Тем не менее в соответствии с решением Форда андаманцев все-таки стали привлекать к поимке бежавших заключенных. Впоследствии сформировалась своеобразная «полиция джунглей».

Андаманцы оказались замешанными в истории с одним заключенным по имени Гилбур Сингх, осужденным за бандитизм. Его убил андаманец Джако. Произошло это в «доме для андаманцев». Как сообщает об этом Форд, Гилбур Сингх не разрешил Джако подняться на второй этаж хижины, где хранилось продовольствие. Гилбур Сингх, как утверждали, лишь поднял свое ружье, чтобы попугать андаманца, но, как только тот отвернулся, Джако дважды выстрелил в Гилбура. Сингх скончался от ран. После этого события отношения между андаманцами и властями стали еще более напряженными. Джако вместе с андаманцем Мориарти бежали в джунгли.

Вскоре после отъезда Корбина ассигнования на «дома для андаманцев» были увеличены со 100 до 200 рупий в месяц. Это, возможно, связано с визитом генерал-майора Роберта Нейпира, приехавшего на острова в апреле 1864 года с инспекцией и одобрившего политику, осуществлявшуюся в отношении аборигенов. Политика Форда в отношении андаманцев может быть охарактеризована его собственными словами:

«Думаю, мы никогда не сможем цивилизовать взрослых андаманцев, которые нам известны сегодня. Хорошо бы достичь с ними добрых, дружеских отношений и дать понять, что мирное поведение заслужит наше к ним расположение, в то время как враждебность вызовет обратную реакцию. Проявляя нашу добрую волю во всех отношениях с ними, мы добьемся, чтобы они нам доверяли, и это — пока единственное, чего от них можно ожидать».

Следующий шаг, предложенный Фордом, — «обучить и приобщить к цивилизации детей аборигенов». Он хотел построить школу, возглавляемую офицером. Тогда можно было бы посылать ее выпускников в Индию и Бирму. Они изучали бы в школе английский язык и в соответствии с задачами всех викторианцев «встали бы на путь обращенных, а затем и настоящих христиан». К счастью или к несчастью, андаманцы в отличие от никобарцев избежали такой судьбы.

Вступив в должность, Хомфрей действительно собрал вокруг себя нескольких мальчиков-андаманцев и попытался заслужить их любовь и привязанность. Он обучал их грамоте. Однако Хомфрей совершил ту же ошибку, что и его предшественник, — он приставил к ним охрану из числа заключенных. Через несколько месяцев мальчики казались послушными, привязанными к нему и хорошо себя вели, но все пристрастились к табаку. Хомфрей признал, что их «страсть к табаку» была настолько сильной, что служила единственным средством, которым можно было пользоваться для того, чтобы держать их в узде.

Хомфрей старался сделать все, чтобы внушить аборигенам веру в добрые намерения англичан. Более того, ему удалось уговорить Форда помиловать Джако и Мориарти, доказав, что их действия были спровоцированы самими заключенными, которые сурово обращались с андаманцами. После помилования Джако все время жил у Хомфрея.

К декабрю 1864 года количество андаманцев, проживавших в «доме для андаманцев» на острове Росс, достигло ста. Произошло это, возможно, потому, что их не задерживали, когда они желали возвратиться в джунгли. Тем не менее конфликты между аборигенами и заключенными продолжались, особенно из-за того, что аборигены легко присваивали понравившиеся им вещи. В некоторых случаях они оказывали властям помощь. Так, они сообщили Хомфрею о бирманских заключенных, завладевших огнестрельным оружием и собиравшихся бежать с острова на каноэ. Начали постигать андаманцы и цену деньгам.

Несмотря на кажущееся взаимопонимание между англичанами и андаманцами, подлинной дружбы между ними все-таки не возникло. Доказательством послужил инцидент, может и не типичный, но показательный. Андаманцы помогали англичанам строить для себя «дом». Когда тот был готов, Форд не разрешил им разводить в нем огонь. Тогда аборигены отказались жить в этом «доме», и Форду пришлось капитулировать. (Известно, что в хижинах андаманцы поддерживают постоянный огонь.)

Что касается обучения аборигенов чтению и письму, Форд сообщал, что, несмотря на многотерпение Хомфрея, он не смог научить их считать далее четырех или пяти. Отдавая должное Форду и Хомфрею, следует сказать, что благодаря их усилиям были установлены дружественные отношения со многими племенами и андаманцы стали относиться более или менее приветливо, как сообщал Форд, «ко всем, появляющимся на их побережье, считая их друзьями, а не врагами».

Подобное поведение — уже само по себе большое достижение по сравнению с теми временами, когда аборигены «боялись появления вдали паруса или человека с более светлым цветом кожи, чем у них, на берегу». Форд в своем отчете за 1865–1866 гг. с некоторой гордостью утверждал, что с июня 1864 года «со стороны андаманцев не было совершено ни одного акта насилия по отношению к обитателям поселения».

Однако в 1865 году один абориген по имени Джим в приступе ярости убил своего соплеменника. Джим был осужден, но впоследствии освобожден из тюрьмы. В этом событии главное — не акт насилия и не приговор, а сцена, которая имела место, когда Джима освободили и Хомфрей вывел его к аборигенам, собравшимся возле тюрьмы. Хомфрей так описывал происходившее:

«После того как я рассказал собравшимся о проступке Джима и наказании, которое он понес за него, они обещали, что подобное, больше никогда не повторится. Тогда я вывел к ним заключенного, закованного в кандалы. С громкими криками они бросились к Джиму, стали обнимать его, а некоторые от возбуждения и радости даже дрожали. Так продолжалось минут пятнадцать. Три вечера он рассказывал им о днях, проведенных в заключении, при этом сопровождал свой рассказ жестами и танцами в соответствии с их обычаями. Джиму, растолстевшему и обленившемуся в тюрьме от безделья, это удавалось с трудом — он часто пил воду и отдыхал. Закончив свои причитания, женщины начали мазать его тело красной глиной и салом. Обычно так украшают тех, кто собирается выступить во время вечерних танцев, чтобы предохранить от простуды, так как во время танцев тело очень разогревается. Мускулы у Джима за время пребывания в тюрьме стали такими слабыми, что временами его приходилось поддерживать, а днем, чтобы он смог закончить церемонию, его закутывали в листья, и таким образом снимали боль в суставах и согревали. Когда церемония закончилась, я угостил их прохладительным напитком, и они разошлись по домам».

Именно в период работы Хомфрея на остров Росс завезли собак. После этого там развелось столько бездомных собак, что они превратились чуть ли не в бедствие для островитян. Какое-то количество собак отловили и передали в подарок андаманцам. Они охотно их приняли и быстро научились использовать во время охоты на кабанов.

Споры о том, нужны ли «дома для андаманцев», продол жались. В августе 1867 года Хомфрея снова попросили изложить свое мнение по этому вопросу. Он писал, что сначала «дома для андаманцев» были созданы единственно с благотворительной целью и без каких-либо соображений об их пользе. Андаманцы — хозяева своей земли и требуют от тех, кто ее занимает, компенсации за нее. Англичане завладели этими островами, чтобы не дать этого сделать другим европейским государствам, но аборигенам это совершенно безразлично, и именно поэтому некоторое денежное вознаграждение следует выплачивать коренному населению Андаман, территорией которых англичане управляют.

Вопрос о политике администрации в отношении того, разрешать ли аборигенам вступать в тесный контакт с осужденными, а также использовать ли коренных жителей для поимки бежавших заключенных, все еще оставался открытым. Полковник Мэн, сменивший полковника Форда на его посту в марте 1868 года, отмечал, что «посещение андаманцами поселений не следует поощрять, более того, необходимо предотвращать любые отношения между ними и осужденными преступниками». В то же самое время полковник Л1эн считал андаманцев полезными для поимки бежавших заключенных, за что они стали получать денежное вознаграждение.

Однако Мэн проявлял некоторое беспокойство по поводу того, что число обитателей «домов для андаманцев» сокращается. Он заметил, что за один год никто из новорожденных не выжил, хотя ежемесячно на свет появлялось не менее двух детей.

В декабре 1874 года Хомфрей передал управление «домами для андаманцев» Ф. Тусону. Последнему удалось установить дружественные отношения со многими андаманскими племенами, кроме джаравов. Он организовал детский дом и ясли. Нужно ли это было и имело ли успех — вопрос другой. Хомфрей добавлял к правительственной субсидии на содержание «домов для андаманцев» даже из собственного кармана сумму, равную почти половине его месячного жалованья. В период его деятельности андаманцы должны были ухаживать за садами, свиньями и домашней птицей и пасти скот. Кое-кто работал в качестве лодочников, но это им не очень-то нравилось. Единственной пользой от этого было использование заработанных андаманцами денег для увеличения средств «домов для андаманцев», в которых они содержались.

Генерал-майор Дональд Стюарт, сменивший полковника Мэна, отдал должное деятельности Хомфрея. «Следует признать, что его система управления принесла наиболее благоприятные результаты», — с удовлетворением писал он.

Тем временем снова был повторен эксперимент — на этот раз в Калькутту направили двух мальчиков-аборигенов. Их окрестили Кидди Бой и Топси — очевидно, последнее было излюбленным именем как для мальчиков, так и для девочек, которое англичане давали аборигенам. Одного из них поселили в детском доме для мальчиков, а другого — в доме общества церковных миссий. Вскоре Топси умер от воспаления легких. Он простудился после того, как вместе с Боем принял приглашение проживающего по соседству джентльмена продемонстрировать умение нырять. Потом ребятам дали спиртного, чтобы они могли согреться, и… оставили лежать на сырой земле в мокрой одежде. Через несколько месяцев Кидди Бой также скончался от воспаления легких.

Приняв должность в декабре 1874 года, Тусон обнаружил, что на острове Вайпер андаманцев заставляли работать лодочниками и на прополке огородов. Прибывшие на остров 50 заключенных стали фактически надсмотрщиками за аборигенами, строго контролируя их работу и пресекая все попытки островитян бежать в джунгли. Однако Тусон решил отозвать оттуда заключенных и предоставить андаманцам свободу передвижения, после чего они незамедлительно возвратились в джунгли.

В феврале 1875 года, через два месяца после вступления Тусона в должность, в «доме для андаманцев» на острове Кид были убиты четверо заключенных. Как выяснилось, заключенные послали андаманцев собирать для них листья бетеля, черепах и раковины. К сожалению, те не нашли того, за чем их послали, но принесли сахарный тростник. Сержант отобрал у них тростник, но отказался дать в качестве вознаграждения немного фруктов. Раньше, когда они что-нибудь приносили, то всегда что-то получали взамен. Новшество сильно обидело андаманцев. Они ушли, но вечером, когда стемнело, возвратились и убили сержанта и его товарищей. Через несколько месяцев другие андаманцы поймали убийц и передали в руки властей. Один из них тут же бежал, а пять других участников убийства заключенных были приговорены к шести месяцам строгого заключения и помещены в тюрьму на остров Вайпер.

Деятельность Тусона в качестве управляющего «домами для андаманцев» была недолгой. На его место 19 июня 1875 года прибыл Эдуард Мэн, сын полковника Генри Мэна. Назначен был также и новый Главный комиссар — генерал-майор Баруэлл вместо генерал-майора Дональда Стюарта.

Эдуард Мэн старался использовать андаманцев в качестве плотников, кузнепов, на прополке огородов и на других работах. Хотя за свою работу они получали вознаграждение, вскоре стало очевидно, что андаманцы не заинтересованы в подобного рода деятельности. Во всяком случае, все андаманцы ясно показали, что желают возвратиться в джунгли, и при первой же возможности большинство из них это сделало.

Андаманцы наряду с полицией все чаще стали использоваться не только для поимки сбежавших заключенных, но и для розыска андаманцев, которые совершили преступления против своих же соплеменников или были враждебно настроены по отношению к властям. Однажды аборигена Майа Биаху спросили, какую награду он пожелал бы получить, если помог бы поймать бежавших заключенных. Биаха ответил, что станет помогать лишь в том случае, если освободят тех аборигенов, которые отбывали срок на острове Кид за убийство заключенных. Осужденных освободили. К тому времени они уже отбыли две трети своего срока, а один андаманец умер.

Эдуард Мэн за время своей деятельности в качестве верховного управляющего «домами для андаманцев» обнаружил, что многие аборигены больны сифилисом. В «доме для андаманцев» на острове Вайпер в феврале 1876 года врачи обратили внимание на то, что на телах у некоторых его обитателей болячки. Больных изолировали. Сначала решили, что это болезнь несерьезная, но вскоре выяснилось — все они больны сифилисом. В течение трех или четырех лет сифилис буквально косил аборигенов поселения. Главным виновником оказался старший надсмотрщик Шера — заключенный, в течение нескольких лет отвечавший за «дома для андаманцев». Шеру немедленно возвратили в рабочую команду, но вряд ли это способствовало излечению тех, кого он уже успел заразить. Сифилис стал главной причиной высокой смертности среди андаманцев. В отчете министру внутренних дел при правительстве Индии генерал-майор Баруэлл писал, что «все заключенные, прикрепленные к «домам для андаманцев», были обследованы врачом с острова Вайпер и все оказались здоровыми, за исключением старшего надсмотрщика Т. Шеры. Последний страдал тяжелейшей формой сифилиса и от этого заболевания скончался. После тщательного расследования установлено, что болезнь известна андаманцам в течение трех или четырех лет. Оказалось, что некоторые женщины имели незаконную связь с надсмотрщиками из осужденных в течение нескольких лет. Мне показали ребенка примерно трех лет — у него налицо были все признаки этого заболевания».

Вместо того чтобы признать свою ответственность за допущенную оплошность — не было произведено медицинское освидетельствование заключенных, в частности тех, кто занимал какие-либо должности или жил в «доме для андаманцев», — Главный комиссар, в типично ханжеской манере, попытался переложить вину на андаманцев, приписав им «аморальное поведение».

Удивительная реакция! Баруэллу следовало бы знать, что заключенные часто склоняли андаманских женщин к сожительству путем угроз и запугивания.

Эдуард Мэн сначала не осознавал размеров распространившейся болезни, но когда понял, то (следует отдать ему должное!) старался сделать все от него зависящее, чтобы помешать ее дальнейшему распространению. Но было уже поздно. Бороться с сифилисом мешали также обычаи и привычки аборигенов. Андаманцы терпеть не могли сегрегации, поэтому очень трудно было изолировать больных от здоровых. Болезнь распространялась все больше еще и потому, что среди женщин существовал обычай кормить грудью чужого ребенка. К тому же все андаманцы без исключения не желали лечиться. Они предпочитали оставаться в своих лачугах, но только не жить в «доме для андаманцев» и проходить там курс лечения. Аборигены обычно спали все вместе, и инфекция распространялась через царапины, порезы и болячки. Тем временем болезнь приняла такие размеры, что практически на Больших Андаманах не осталось ни одного не зараженного аборигена.

Получив под начало ««дома для андаманцев», Мэн отдал приказ аборигенам, проживающим в них, носить одежду. Этот приказ был отдан совсем не из тех соображений, что одежда послужит в какой-то мере защитой от инфекции, просто вид обнаженного аборигена, видите ли, был оскорбителен для европейца. Мэн запретил также выдавать аборигенам ром. Он хотел, чтобы они пили только чай. Тогда они пристрастились к опиуму, ставшему еще одной причиной их вымирания. (В настоящее время, очевидно в результате этого пуританского приказа, аборигены настолько привыкли к опиуму, что, несмотря на полицейский надзор и изоляцию, оставшиеся 24 андаманца с маленького острова Стрейт все-таки как-то ухитряются добывать опиум.)

Пока Мэн отчаянно сражался с сифилисом, вспыхнула эпидемия трахомы. В результате многие аборигены ослепли или частично потеряли зрение. Мэн заболел тоже. Очевидно, он заразился, ухаживая за больными. И в довершение всего в марте 1877 года разразилась эпидемия кори. Сначала заболели жители поселения. Видно, кто-то завез корь из Индии. Первыми заболели несколько мальчиков в андаманском детском приюте на острове Росс. Болезнь распространялась как лесной пожар, а поскольку ранее никто из аборигенов ею не болел, то иммунитет отсутствовал, и они умирали сотнями. Мэн пытался установить для больных карантин, но безуспешно. По некоторым оценкам, половина, если не две трети андаманского населения на Больших Андаманах скончались от кори. Эдуард Мэн отметил интересный факт: полные, высокие андаманцы тяжело переносили корь, а худые и низкорослые сопротивлялись болезни лучше, и многие из них выжили.

Хотя Мэн был очень занят борьбой с сифилисом и последствиями эпидемий трахомы — и кори, однако он все-таки нашел время для поездки к андаманцам, живущим на севере, с которыми до этих пор контакт был налажен плохо. В мае 1877 года, а затем в марте 1878 года на судах «Энтерпрайз» и «Райфлмэн» он объехал острова и собственными глазами увидел плачевную картину последствий эпидемий. На некоторые острова ему удалось высадиться и передать подарки племенам, населяющим эти места, а иногда даже уговорить аборигенов подняться на судно и там получить дары. Мэн старался способствовать укреплению дружественных отношений между северными племенами и британской администрацией. Его работа получила признание. В одном из своих докладов генерал Баруэлл писал, что благодаря в основном усилиям и такту Э. Мэна был достигнут прогресс в отношениях с разными племенами. Правительство Индии в одной из своих резолюций отмечало, что отношения администрации с андаманцами улучшились и в этой области следует особо отметить большие заслуги Мэна.

В результате «улучшения отношений» андаманцы были почти полностью «укрощены», так как их некогда многочисленное население на архипелаге уже в 1891 году стояло на грани полного исчезновения в результате насильственного изменения их образа жизни. К тому же они были сильно истощены завезенными с материка заразными болезнями.