Роман с конца (СИ)

Глава 21. Полина

— Между ними точно что-то происходит, я это сразу поняла, — заговорщически шепчет Аля, глядя на Пашу.

У парня просыпается инстинкт самосохранения, потому что он ограничивается активным киванием.

— Я смотрю, моё присутствие нисколько не мешает вам обсуждать наши с Марком несуществующие отношения.

Аля поднимает палец:

— О чём я и говорю — «наши с Марком отношения».

— Несуществующие, — рычу я.

Паша начинает с удвоенной скоростью запихивать в себя гречку с грибами. Сестру не так легко напугать, и она продолжает сверлить меня взглядом.

Мой служебный роман удивительным образом положительно сказывается на её самочувствии. Когда мы подъехали к дому полчаса назад, Аля встретила нас со словами: «А где симпатяга Марк?» И, конечно же, Паша был приглашён на ужин-допрос. В процессе разговора я узнала, почему мы с Марком отличная пара, почему мы с Марком не подходим друг другу, десяток версий того, что именно между нами происходит, и несколько теорий, чем это всё закончится.

Я снова чувствую себя десятилетней девчонкой, которую родители пытаются сосватать с соседским мальчишкой. Тот самый мальчишка, кстати, до сих пор живёт рядом — на нашей улице через два дома, дважды женат, имеет четверых детей, судимость и проблемы с алкоголем.

Я громко откашливаюсь.

— Что ж, Паш. Пора и честь знать... Чай предлагать не будем.

— Полина? — возмущается Аля. — Где твоё гостеприимство? Не слушай её, Паш, чёрный или зелёный? У нас ещё травки всякие есть.

— Чёрный с сахаром, а с чем пить будем?

— С таком! Паша, ты злоупотребляешь моим гостеприимством, — я безуспешно пытаюсь вложить в свои слова устрашающие нотки.

— Не твоим, а Алевтины, — нисколько не смущаясь, отвечает коллега.

Я раздражённо тру виски, осознавая, что, видимо, это как приём у стоматолога — нужно просто перетерпеть.

Поставив чайник, Аля открывает верхний ящик с кружками, и следующие события разворачиваются как в замедленной съёмке.

Её любимая кружка с тремя серыми мышами цепляется за две стоящие впереди. Они друг за другом соскальзывают вниз, ударяясь о бортик разделочного стола — у них нет шанса. С грохотом кружки приземляются на кафельный пол, осколки разлетаются по всей кухне. От неожиданности Аля вскрикивает, разжимает руку, и мышей постигает участь предшественниц.

— Ооу, аккуратней... — вскакивает Паша и запинается.

Ручку резко вывернули. С максимального плюса на минимальный минус.

Это не плод моего воображения — побелевшее лицо Паши говорит мне, что он тоже это видит. Только что весёлая, разговорчивая, смешная девушка за доли секунд превращается в каменную статую. Сестра замирает в неестественной позе с поднятыми руками, и её стройная фигура теперь кажется болезненно худой. Она начинает громко и часто дышать, ноздри раздуваются, как будто её разрывает изнутри. В каком-то смысле так и есть.

И сейчас рванёт.

Аля резко падает на колени и голыми руками начинает собирать осколки кружек, всхлипы становятся всё громче. Не сговариваясь, мы с Пашей хватаем её под руки и поднимаем с пола. Сестра крепко сжимает один из осколков, по ладони стекает тонкая струйка крови. Аля начинает громко плакать.

Плач перерастает в крик.

— Ну-ну-ну... — бормочу я, разжимая её ладонь, чтобы достать осколок, острый край которого врезался в кожу.

Я никак не поясняю Паше происходящее, но он, прочитав ситуацию, ничем не демонстрирует шока от столь резкой перемены настроения в комнате и, самостоятельно найдя совок и метлу, начинает собирать осколки с пола.

Алю трясёт, и мне требуется приложить немалые усилия, чтобы убедить её пойти вместе со мной в ванную. Обработав рану, я какое-то время обнимаю сестру, поглаживая её по спине. Она позволяет мне. Или же просто не замечает, полностью отдавшись захватившему её эмоциональному урагану. Мне хочется думать, что это первое.

У каждого приступа есть своё название. Они всплывают в голове: паническая атака, кататоническое возбуждение, диссоциативный ступор, что-то ещё. Реагировать на каждый нужно по-разному, но что бы я ни делала, у меня всё равно ничего не получается. Помогает только время.

Когда сестра начинает тихо всхлипывать, я помогаю ей умыться. Мне сложно представить, что она переживает в такие моменты, но в конце она так истощена, что ей сложно удержаться на ногах, глаза слипаются, и я помогаю ей переодеться и лечь под одеяло.

Спустя пятнадцать минут Аля тихо спит.

Я аккуратно закрываю дверь за собой и на кухне натыкаюсь на две чашки чая и взволнованный взгляд Паши. Он смотрит с такой искренней заботой, что я еле сдерживаюсь, чтобы самой не разреветься. Две сестры — истерички.

Паша встаёт из-за стола и заключает меня в объятия, меня пробивает на истерический смех со слезами.

— Только сопли не вытирай мне о футболку, — прерывает молчание Паша.

Я отстраняюсь и, шутя, пихаю его в плечо.

— Расскажешь? — спрашивает он, когда мы возвращаемся за стол.

И я рассказываю. Меня прорывает, как дамбу.

Я вываливаю на парня, который почти на десять лет младше меня, всё.

Почти всё.

Я говорю про родителей. Про проблемы с алкоголем у отца. Про то, как я мечтала сбежать из деревни, а теперь здесь живу. Про чувство вины. Про аварию. Про травму Али. Я очень много говорю про Алю, рассказываю весь путь, который она прошла, который мы вместе с ней прошли. Рассказываю, какой она была, и как мне её не хватает. Я восхищаюсь её силой, жалуюсь на её срывы. Рассказываю про то, какой сегодня был хороший для неё день и как он плохо закончился.

Паша не задаёт вопросов, он просто сидит рядом, накрыв ладонью мою руку.

— Прости, что вывалила это всё на тебя, — громко сморкаюсь в салфетку.

Паша наигранно морщится.

— Поль, ты с ума сошла? Если бы у меня было что-то подобное, я бы только об этом и трындел! Сколько мы вместе работаем? Десять месяцев? И я впервые слышу о пиздеце, который с тобой произошёл.

Гордо выпятив грудь, Паша добавляет:

— Я — спец по нытью. Говорил тебе, что потерял любимый нож в походе?

— Ты говоришь про это каждый день на протяжении недели, — всхлипываю я.

— А про Ленку помнишь?

— Твою первую любовь, которая разжирела и тем самым второй раз разбила твоё сердце?

— А про зуд в зад...

— Говорил-говорил, — прерываю я его. — Это геморрой или глисты. Боже, зачем мне эта информация?

— А я про что и говорю, улавливаешь?

— Ну, да. Ты и правда нытик, — соглашаюсь я, и мы вместе начинаем хохотать.

Паша вдруг спохватывается и опасливо спрашивает:

— Мы её не разбудим?

Я отрицательно мотаю головой:

— Неа, после подобных срывов она так измотана, что завтра будет спать до обеда.

Мы болтаем ещё около часа ни о чём.

Позже, когда я лягу спать, мне будет сложно определить, рада я или нет, что этот день длиною в жизнь подошёл к концу.