Роман с конца (СИ)

Глава 35. Марк

Я выгляжу как дерьмо. Полина не лучше — с кругами под глазами, бледная и помятая, она вызывает у меня острое желание затащить её обратно в кровать, укрыть одеялом, задернуть шторы, лечь рядом и уснуть часов на десять — двенадцать.

Я вливаю в себя третий эспрессо, и Полина кривит лицо:

— Как ты это пьёшь? Бр-р, — жмурится, глотая американо, и в десятый раз за последние несколько минут смотрит на часы.

Нас ждут в больнице к десяти. Сейчас девять двадцать, а ехать минут семь. Но в состоянии стресса время движется так медленно, что тревога берёт верх и начинает шептать: «что-то не так, часы сломаны, ты опоздаешь, надо спешить».

Поэтому, съев свои сырники за рекордные две минуты, Поля внимательно следит за движением вилки в моей руке.

Это нервирует.

— Женщина, ты меня с ума сведёшь!

— Что? Я пялюсь, да? Блин, прости, я просто переживаю... Мы можем уже ехать, пожа-а-алуйста? — жалобно растягивает она.

Я бы предпочёл потратить оставшееся время в лобби отеля, неспеша потягивая кофе, но, видимо, придётся провести его в неприветливом приёмном покое.

Встав из-за стола, Полина первой берёт меня за руку, и я прячу самодовольную улыбку. Мы проснулись в обнимку, и перестать её трогать — выше моих сил. Притянуть за талию, погладить плечо, прикоснуться губами к щеке — все эти действия настолько естественны, будто я проделывал их тысячу раз. Полина отвечает на мои касания, прижимаясь сильнее, проводя пальцем по ладони и смущённо улыбаясь.

В половине десятого мы подъезжаем к больнице. Полина вылетает через секунду после остановки машины и, не дожидаясь меня, чуть ли не бегом направляется к высокому многоэтажному зданию.

Крыльцо со входом покрыто белой облупившейся краской, над дверью красуется коричневая табличка, сообщающая, что больница специализируется на реабилитации людей с врождённой и/или приобретённой инвалидностью. Вход расположен на высоком порожке, к которому ведут ступеньки и неуклюжий пандус. Я подозреваю, что реабилитация тут происходит через боль, страдание и преодоление.

Зайдя, Полина хватает две пары бахил и сразу становится в длинную очередь к стойке регистрации. Что ж, кажется, её желание приехать раньше подпитано не только тревогой, но и долей здравого смысла.

Заглянув мне за плечо, она расплывается в дружелюбной улыбке и кому-то машет. Я поворачиваю голову и вижу мужчину лет шестидесяти в форме охранника, который сидит на хлипком стуле с книгой в руках. Он отвечает ей такой же тёплой улыбкой. Я оглядываю посетителей больницы — может, тут так принято? Но не замечаю особой дружелюбности со стороны остальных пациентов.

— Откуда ты его знаешь? — интересуюсь я.

Она странно смотрит на меня, как будто я спросил у неё, почему трава зелёная и солнце светит.

— Вот отсюда, откуда же ещё?

Нервно оглядев очередь, Полина надувает щёки и начинает постукивать ногой по полу.

— Эй, — говорю я и тут же запинаюсь, не представляя, что именно планирую сказать, как успокоить.

«Не нервничай»? Не помню, чтобы это кому-либо помогло. «Всё будет хорошо»? Я не имею ни малейшего представления, будет ли всё хорошо. Я вообще не понимаю, что происходит.

Ты десять лет в терапии и до сих пор не знаешь, как поддержать человека? Кириллу было бы за тебя стыдно.

Вспомнив своего друга — психотерапевта, ответ быстро всплывает на поверхность, и я честно признаюсь:

— Я хочу тебя поддержать, но не знаю как.

Она одаривает меня скромной полуулыбкой. Мне больше ничего не надо — всё написано на её лице: нежность, благодарность, облегчение. Прижавшись ко мне, крепко обнимает за талию. У меня замирает сердце. Слова группы «Сплин» обретают новый реальный смысл.

Уткнувшись лицом в мою грудь, она бормочет в мою футболку:

— Спасибо.

— За что?

— Что отвёз меня. И… — она поднимает глаза и смотрит лукавым взглядом, её щёки и шея покрываются румянцем, — ну, и за… ну, ты понял. Мне было это нужно.

Я не сдерживаю улыбку и уверен, что со стороны напоминаю чеширского кота:

— Не-а, не понял, за что именно, Полина?

Она краснеет ещё сильнее и, аккуратно пнув меня кулаком в рёбра, поворачивается спиной. Я ловлю на нас недовольные взгляды посетителей. Бабуля впереди смотрит особенно осуждающе и цокает языком. Но ожидание в очереди оказывается не таким уж ужасным, когда к тебе прижимается тёплое мягкое тело.

Когда подходит наша очередь, женщина в строгих очках кидает на Полину один взгляд и скорее констатирует, чем спрашивает:

— К Алевтине Орловой, значит?

Полина кивает и дрожащими руками передаёт наши паспорта для пропуска.

Ощущение, что я упустил что-то важное, зудит под кожей. Сколько времени нужно проводить в больнице, чтобы тебя начали узнавать охранники и работники регистратуры?

Ты даже не удосужился поинтересоваться, что именно тут делает её сестра.

Это не моё дело. Если бы она хотела, то рассказала бы, — успокаиваю я себя. Но когда мы подходим к нужному корпусу, который оказывается психиатрическим отделением, зуд усиливается.

Но я ведь спросил, что случилось, хоть и не получил никакого вразумительного ответа. Сейчас самое время прояснить ситуацию, но почему-то, когда мы уже поднимаемся по лестнице на второй этаж, мне кажется это дико глупым.

«Полина, мы провели шесть часов в дороге, четыре часа в отеле, час из которых занимались сексом. Так вот — не расскажешь, что всё-таки случилось с твоей сестрой?»

Я нашёл время её трахнуть, но не нашёл времени выяснить, что происходит. Что со мной не так?

Я крепко сжимаю её маленькую холодную руку, большим пальцем трогаю запястье, ощущая быстрые удары пульса. Как будто в этих толчках я найду подтверждение, что всё нормально. Не важно, кем считают меня другие люди, не важно даже, кем я являюсь на самом деле. Если Полина не считает меня конченным мудаком, то всё в порядке. Всё хорошо.

По коридору идёт лысый мужчина средних лет, и Полина, не выпуская моей руки, ускоряется ему навстречу.

— Николай Петрович, здравствуйте! Я не думала, что вы будете здесь.

— Здравствуйте, Полиночка, здравствуйте. Да вот, пришёл проверить пациентов, да и вас успокоить, — он говорит нараспев немного осипшим низким тенором.

Полина набирает воздуха в грудь, готовясь завалить его вопросами, но он останавливает её, подняв ладонь.

— Во-первых, не переживайте, всё хорошо. Я уже пообщался с психиатром — это побочная реакция на препараты. Не так часто встречается, но случай изученный, ничего катастрофического. Мы уже скорректировали дозу, всё выровняли, плюс добавили транквилизатор — это должно помочь организму адаптироваться. И самое главное — не забывайте, что именно для подобных случаев мы и не стали начинать препарат амбулаторно. Вы зря распереживались, — он любопытно смотрит на меня и добавляет: — Но я рад, что вы не одна.

Полина смущается, и, глядя на довольного врача, я понимаю, что его замечание достигло цели.

— Ох, да, простите. Это Марк, мой… начальник, — она нервно облизывает губы.

— Приятно познакомиться, — протягиваю я ему руку.

— Мне тоже, мне тоже. Ваша забота о подчинённых действительно вдохновляет, — пожав мою руку, он переводит взгляд вниз, где наши с Полиной пальцы переплетены в крепкий замок.

С красными щеками мы теперь стоим вдвоём — как два подростка, застуканные на месте преступления. Когда Полина пытается разжать пальцы, я лишь крепче их сжимаю. Врач, хоть и ехидно, но по-доброму усмехается.

— Ну что же, — получив свою долю развлечений, продолжает он, — Полиночка, можете посетить Алевтину, только сильно не нервничайте или хотя бы постарайтесь ей не показывать этого, хорошо? И я правильно понимаю, что судорог у неё до этого не было?

— Нет, только сразу после аварии, в первые полгода. Но уже давно ничего такого не было.

— Ага, — одобрительно кивает врач и открывает папку, как я подозреваю, с историей болезни. — Так-так-так, значит, были перепады настроения…

— Да, но такой прям резкий случай был полтора месяца назад. Ах, ну и ночью, когда она меня не узнала. Что я вам в прошлый раз рассказывала, помните?

Я задерживаю дыхание, когда пазл начинает складываться в картину, которую мне не хочется видеть.

— Помню, помню, — бормочет доктор, продолжая что-то читать. — Но самоповреждений, попыток уйти из дома, ничего такого в последнее время не было?

— Нет, напротив. Последний месяц она была… — Полина поджимает губы, пытаясь сформулировать. — Как раньше, вы знаете.

— Вот и славно, — в кармане халата Николая Петровича начинает вибрировать телефон, и он, отвлекаясь, смотрит на экран: — Вынужден ответить. Так, ну, всё, Полиночка, можете посетить Алевтину, но не нервничать, помним, да? И зайдите после ко мне — я расскажу наши дальнейшие действия.

В ответ Полина часто кивает.

— Да, спасибо вам огромное, спасибо!

— Да что вы, — произносит врач будничным тоном, как будто слышит благодарности и отмахивается от них по нескольку раз на дню. Возможно, если преодолеть препятствие в виде ступенек и неудобного пандуса, тут не так уж и плохо.

Переведя взгляд на меня, он добавляет:

— Берегите Полину. И надеюсь, вы не сядете сегодня за руль. Выглядите вы ужасно, — он снова смотрит на девушку и добавляет: — Вы оба.

Врач отвечает на звонок и только после этого указывает направление, куда нам идти, добавляя шёпотом номер палаты.

Подойдя к нужной двери, Полина неуверенно смотрит, задавая немой вопрос.

— Я подожду тебя здесь.

— Да, конечно, прости. Я просто не знаю, как она отреагирует.

— Конечно, — выдавливаю из себя улыбку.

Когда Полина скрывается за белой дверью палаты, я продолжаю стоять посреди коридора, сжимая и разжимая кулаки. Мне кажется, если я произнесу это вслух, соберу все факты вместе, то стены вокруг меня рассыплются, как карточный домик.

Почему её в лицо знают сотрудники больницы.

Почему она не может работать по ночам.

Почему она согласилась.

Но ведь ничего не изменилось. Какая разница, почему она согласилась? Ты сам говорил, что у неё был выбор — она могла сказать «нет».

И потерять работу?

Ты не планировал её увольнять.

Но она об этом не знала.

И я даже не спросил. Я даже не спросил, почему она не может работать в эти идиотские ночные смены. Я просто предложил ей встать на колени.

Черт.

Я не только выгляжу как дерьмо — я и чувствую себя как дерьмо.

Я и есть дерьмо.