Роман с конца (СИ)

Глава 36. Полина

Длинный прямоугольник палаты заполнен шестью кроватями. Я облегчённо выдыхаю, видя на одной из них хрупкую и бледную версию себя. Облокотившись на подушку, девушка лениво тыкает пальцем в телефон, игнорируя окружающий мир. Она широко зевает, потягивается и, наконец, отрывает взгляд от экрана.

Чёрт. Кажется, мне совсем не рады.

Сестра раздражённо хмурит брови, но я игнорирую взгляд «зачем — ты — сюда — припёрлась» и практически падаю на кровать, заключая её в объятия.

Она глубоко и недовольно вздыхает:

— Ты что здесь забыла?

Не плакать, Полина. Не смей плакать.

— Я соскучилась. Ты разве не рада меня видеть? — отстранившись, я театрально надуваю губы.

— Отвратительно выглядишь. Как будто тебя трактор переехал.

В каком-то смысле так и есть. Трактор по имени Марк.

Неожиданно для самой себя я начинаю истерически хохотать. Как хорошо, что я уже в палате психиатрического отделения. Далеко идти не надо — можно просто лечь рядом.

— Почему ты здесь? — она недовольно хмурится, и между бровями появляется складка, которую мне хочется разгладить пальцем.

— Неужели так трудно поверить, что я правда соскучилась? — возмущаюсь, утирая набежавшие от смеха слёзы.

— Мы виделись три дня назад. Когда ты успела соскучиться?

Аля накидывается на лежащий рядом мандарин, выплёскивая негатив, яростно сдирает кожуру — возможно, представляет на месте мандарина меня.

Я закусываю щёку, чтобы сдержать улыбку. Это новое качество Алевтины мне безумно нравится. Я помню время, когда она душила меня своей заботой. Звонки, встречи, беспокойство и непрошеные советы — всего этого было так много, что мне не хватало пространства и свежего воздуха.

Маятник качнулся, и мы поменялись местами. Недовольство, ворчливость и возмущённый взгляд — самая здоровая и адекватная реакция, по версии меня. Когда-то давно это была моя реакция.

Я снова ложусь ей на грудь и крепко обнимаю. Очередной недовольный вздох, за которым следует принятие — её руки гладят мою спину и успокаивающе похлопывают.

— Арргх, Поля, я задыхаюсь! Когда ты успела так растолстеть? — она несколько раз громко вдыхает носом и добавляет: — Ты странно пахнешь.

— Чем я пахну?

Аля принюхивается и выносит вердикт:

— Мужиком. Парфюм какой-то мужской или гель для душа.

Упс.

Я отстраняюсь, обхватываю себя руками и отсаживаюсь на соседнюю кровать. Зря. Это только подтверждает подозрения.

— Полина, — восклицает она. — У тебя был секс!

Я стыдливо оглядываюсь. В палате, кроме нас, заняты ещё две кровати у самой двери, но, на моё счастье, никто не обращает на нас внимания. Мысленно просчитываю варианты: всё отрицать, сказать правду, но не раскрывать личность Марка, во всём признаться.

Алевтина принимает решение за меня:

— Это тот милашка, да?

— Какой милашка? — изображаю непонимание я.

— Который приезжал тогда забирать тебя, начальник твой. — Она задумчиво трёт подбородок. — Марк, вроде?

Сестра смотрит на меня с видом «я — вижу — тебя — насквозь», и я склоняю побагровевшее лицо, подтверждая её предположения. От возбуждения она начинает хлопать в ладоши и причитать:

— Расскажи, расскажи, расскажи.

— Да нечего рассказывать...

— Не ври мне, — настаивает она.

— Давай всё обсудим, когда ты вернёшься домой. Врач сказал, что тебе нельзя нервничать.

— Что у вас там за секс такой, что он может заставить меня нервничать?

Ох, если бы ты только знала...

— Лучший секс в моей жизни. Но я не готова сейчас об этом говорить.

Смотрю на неё сквозь пальцы, разочарование читается на лице сестры — она как ребёнок, которому дали конфету, но запретили её есть.

— Ладно... Только обещай, что всё расскажешь потом. И в подробностях!

— Обещаю, — я вру и не краснею.

Последние несколько часов мой организм держался на чистом кортизоле. Каждый шаг от больницы до парковки даётся с титаническим трудом. Я готова рухнуть здесь и сейчас — лужайки с травой, лавочки, которые я прохожу, так и манят меня, словно шепчут: «Полиночка, может быть, мы и жёсткие, может быть, на нас лежал бомж, может быть, на нас писала собака, но здесь ты можешь принять горизонтальное положение. Иди сюда. Мы знаем, что тебе нужно».

Когда я вышла из палаты, вместо Марка меня ждало сообщение в телефоне о том, что он будет ждать в машине. И сейчас я зомбически оглядываю парковку.

Из второго ряда на меня мигают фары. За рулём сидит он — мой личный плюшевый медведь. В груди надувается большой шар, давит на рёбра и вызывает сладкое, тянущее чувство.

Вид у Марка побитый: серое лицо, отросшая борода, огромные круги под глазами. Я пристёгиваюсь, откидываюсь на сиденье, и моя усталость берёт вверх — практически моментально я погружаюсь в сон, уверенная, что мы вернёмся в отель, где меня будет ждать горячий душ и мягкая постель.

Я открываю глаза только тогда, когда машина останавливается, и Марк глушит двигатель.

Открыв глаза, я понимаю, что что-то не так.

— Это другой отель?

Марк продолжает смотреть вперёд, держа руки на руле. Его челюсть крепко сжата, и я замечаю, как пульсирует жилка на скуле. По телу пробегает неприятный холодок, и шар в груди начинает медленно сдуваться. Я ещё раз оглядываю пространство, наконец замечая автобусы, людей с чемоданами и здание автовокзала.

Не паникуй. Наверняка этому есть логичное объяснение.

— Почему мы на автовокзале?

Воздух из груди выходит всё быстрее, оставляя неприятную пустоту.

— Будет безопаснее, если ты поедешь на автобусе, — произносит он и протягивает мне тонкий чек.

Я пялюсь на него, медленно осознавая, что это билет на автобус. Значит, пока я была в больнице, он уже съездил сюда и купил его.

— А машина? Ты её оставишь здесь?

Марк продолжает смотреть вперёд, и мне начинает казаться, что он меня не слышит. Но вот он убирает руки с руля и, впервые с момента, как я села в машину, смотрит мне в глаза. Шар в груди лопают иголкой — с резким хлопком выходит воздух, и помимо пустоты внутри меня остаётся скукоженное нечто, отравляющее всё вокруг.

— Ты не поедешь. Я поеду одна, — словно сторонний рассказчик, комментирую ситуацию.

Марк кивает и отводит глаза.

Левое полушарие берёт бразды управления: фиксирует время на билете, сверяет его с телефоном. У меня есть двадцать минут. Немного. Пора идти. Я не помню, как вышла из машины, купила воду, нашла нужную платформу. Реальность предстаёт передо мной в заблюренном виде, и мне приходится протереть глаза, чтобы сверить номер автобуса с информацией на билете.

Почувствовав руку на своём плече, медленно оборачиваюсь. Марк стоит рядом, так близко, что я задираю голову, чтобы рассмотреть его лицо.

Большими пальцами рук он проводит по моим влажным щекам, и я спрашиваю:

— Что случилось?

— Почему ты не сказала?

— Не сказала что?

— Про сестру. Про её травму. Я не знал, что она... — он качает головой. В его словах злость, обвинение, отвращение. — Почему ты тогда не сказала, что не можешь оставить сестру одну по ночам?

— Какое это имеет значение? Особенно сейчас...

Мне хочется добавить — особенно после ночи, которую мы провели вместе. Она изменила всё. Правда? Не могу ведь я так сильно ошибаться?

— Какое это имеет значение? — он повышает голос, и я резко вздрагиваю.

Его лицо перекашивает:

— Я заставил тебя заниматься со мной сексом, когда у тебя на руках сестра — инвалид, которую ты не можешь оставить одну, и ты спрашиваешь, какое это имеет значение?!

Он кричит. Вокруг нас люди, и, наверное, я должна гореть со стыда, но у меня нет на это сил. Ни физических, ни эмоциональных. Он проводит рукой по волосам.

— Меня тошнит от самого себя.

— Марк, ты меня ни к чему не принуждал. Я сама... я сама согласилась. У меня был выбор. Всё хорошо, перестань. Тем более после вчерашнего...

Я поджимаю губы, пытаясь увидеть в его лице подтверждение, что вчерашняя ночь для него хоть что-то значила. Но его лицо вновь приобретает вид маски, на которой отпечатываются негодование и чувство вины.

— Почему ты не рассказала, Полина? — с отчаянием в голосе спрашивает он.

— Не знаю, — я мотаю головой, пытаясь найти слова. — Наверное, я устала от жалости. Устала от сочувствующих взглядов. Работа была моим убежищем. Я не хотела быть для тебя благотворительностью.

— Поэтому ты решила стать для меня шлюхой.

Марк вздрагивает и бледнеет от сказанных слов. Я вижу, что он пожалел о них, как только они оказались в воздухе.

Но он их произнёс. А я их услышала.

Удивительно, но я не чувствую боли, как тогда — на крыльце своего дома.

Сдутый шар в груди начинает гнить, поражая всё вокруг.

— Чёрт, Полина, прости. Я не это имел в виду...

— А что ты имел в виду?

Он трёт глаза основанием ладоней.

— Я не могу... Я заставил тебя. Чёрт, прости.

Я разочарованно смеюсь.

— Не можешь, да? — меня взрывает. — Я не спала всю ночь, я чувствую себя отвратительно, и ты просто привозишь меня на вокзал, даже не спросив, чего хочу я?

Он протягивает ко мне руку, я отмахиваюсь:

— Ты, ты, ты, — отхожу на шаг, не давая к себе прикоснуться. — Знаешь что? Ты прав. Тебе должно быть стыдно. Я не знаю, что это было, но это... — я провожу пальцами между нами, — это кончено. Ты можешь меня уволить, мне всё равно. Иди к чёрту!

На этих словах я разворачиваюсь и почти бегом залетаю в автобус. Слёзы застилают глаза, а процесс гниения внутри настолько сильный, что я удивляюсь, как ещё жива.