Сердце шторма

Глава 12. Любимые. Часть 2

Света на чердаке давно не было. Ривера быстро прошла вглубь комнаты, ловко петляя между ящиками, коробками и накрытой пленкой мебелью. Включила маленькую настольную лампу на батарейках.

— Уж извини, я обычно тут днем сижу, тогда света хватает.

В кружке желтого света Вера разглядела множество разбросанных листов, старые колдовские приборы и несколько конструкций, явно сделанных на коленке. На открытом окне сидел ворон.

— Домой, — каркнул он, увидев Риверу.

— Ага, молодец… Чертов ветер, — девушка оглядела беспорядок, закрыла окно и скомандовала птице, складывая пальцы в непонятном знаке, — собери.

Ворон послушно закружил по комнате.

— Это не див ведь?

— Нет, не бештафера, просто ворон.

Птиц собрал разбросанные листы и сел на стол, аккуратно царапая лапкой высокую стопку. Вера пригляделась к нему. Что-то неестественное было в маленьких черных глазках. Что-то… безвольное. Ворон поправил последний лист, крутанул головой и каркнул. Глаза стали выглядеть более живыми, и птиц принялся чистить перья.

— Ты им управляешь?

— Ага.

— Как дивом?

— Ага. Только он меня не сожрет.

— Как?

— Колдовство, чародейство и дрессировка. Техника пока не отработана, но что-то уже получается. Я сама придумала. В этом мире слишком много «нельзя». Особенно для колдуний. С дивами работать нельзя. Без определенного уровня силы в Академии учиться нельзя. Работать тоже нельзя. Колдовство — вещь весьма элитарная. Пока что. Но для подобных техник не нужно много силы. А пользы будет много. Если смогу со временем перевести весь контроль на талисманы и приборы, даже простые люди смогут отдавать приказы.

— А человека так можно подчинить?

— Скорее всего, если изменить параметры заклятия и приложить достаточно силы. Я не пробовала. У животных нет своей воли, максимум инстинкты, это и лежит в основе техники, с человеком все труднее. Да и зачем так заморачиваться, большинство людей и без этого добровольно всю жизнь выполняют чужие приказы… А вот их потенциала мы пока не знаем. — Она похлопала себя по плечу, и ворон мягко перелетел ей на руку.

— Ривер-ра.

— Ага, видишь, они умные. Я бы еще с собакой попробовала, но ее не спрячешь на чердаке. Или кота… вот если смогу достать мейн-куна…

— Мне кажется, подобные эксперименты попадают под жестокое обращение с животными.

— О да, я просто монстр.

Ривера подняла одну из коробок, и под ней обнаружилось уютное гнездо на высокой подставке. Ворон мгновенно устроился в нем и стал клевать семечки, которые колдунья тут же насыпала рядом.

— Все равно выглядит жутковато, — предупредила Вера.

— Поэтому я и не кричу об этом на каждом углу. И тебе не советую. А то скелетов в моем шкафу прибавится.

— Я давала повод не доверять мне?

— Да, сегодня. И я еще не решила, как оценивать эту ситуацию, так что садись и рассказывай.

Ривера примостилась на подоконнике и с громким хлопком открыла бутылку.

— На.

— Я не…

— На!

Вера осмотрелась, выбрала наименее пыльную поверхность, села и приняла вино, отпила прямо из горла и услышала второй хлопок. Ривера приложилась к бутылке и запрокинула голову, словно хотела залпом выпить все ее содержимое.

— Почему ты не говорила мне про Диогу, — спросила она, поморщившись.

— А ты? Ладно, мы о многом не говорили. Но за Диогу прости. Я не хотела, чтобы случилось то, что случилось сегодня. Не хотела, чтобы ты думала лишнего, терзалась ревностью и глупыми домыслами. Любовь не различает. Но он ведь бештафера, Ривера.

— После твоей исповеди звучит неубедительно.

— Я ничем не лучше других. Поэтому я знаю, о чем говорю. И в этом нет превосходства.

— Есть… всегда есть. Ты не замечаешь его, графская дочка, но оно есть. А твой ментор Педру вообще достиг невероятных высот в проявлении этого качества. Почему он?

— А почему Диогу?

— Он лучший.

Вера развела руками:

— Универсальный ответ.

— Я знаю их обоих с первого курса, а ты тут всего год, и с первых дней возненавидела поклонниц Педру. Любовь с первого взгляда?

— Нет. Педру и Диогу учили меня с детства. Я знаю их обоих много лет. Педру мой первый наставник, не считая нашего фамильяра. Первый, кто в меня поверил, я многим ему обязана, наверное, даже всем… он учил меня основам, он выступил перед академическим советом как представитель дружественной Академии и сыграл немалую роль в принятии решения насчет факультета колдуний. Он разрабатывал для меня техники боя и тренировки с оружием. И он помогает мне до сих пор. Он лучший.

— А Диогу? Когда ты с ним успела познакомиться?

— Он иногда прилетал вместе с Педру. Редко, но все же. Педру считал это полезным. У него была любимая игра «погладь Диогу». Если ментор заявлялся на порог с этим словами, полагалось принести молоко с сахаром, налить в блюдечко и гладить Диогу по спине, пока он наслаждается угощением.

— Какая прелесть… — в словах колдуньи отчетливо звучал злой сарказм.

— Да, просто прелестная прелесть, — поддержала Вера, — если не боишься пауков. А я боялась до ужаса. И Педру использовал это, чтобы учить меня.

Она вздрогнула и отпила еще немного вина. К счастью, Ривера ее пожалела и вместо портвейна взяла совсем слабенькое молодое вино. Наблюдательности ей не занимать, и то, что Вера за год, проведенный в Коимбре, ни разу, за исключением чайной попойки, не выпила ничего крепче сока, не осталось без внимания. Но все-таки два глотка — это максимум. Она с нескрываемым сожалением отставила бутылку в сторону.

Ривера хмыкнула:

— Ну, это Педру. Он тот еще…

— Сеньор-р Поддон, — каркнул ворон.

Ривера схватила его за клюв.

— Не поддон, а подонок. Глупая птица, сначала говорить правильно научись, а потом клюв открывай. — Она беззлобно потрепала ворона и повернулась к Вере. — Подонок он. Прости Вера. Но он подонок.

— И с чего такие выводы?

— С чего? С себя! Он же таких, как я, за людей не считает. Будь его воля, мы бы до сих пор считались крестьянами и учились не дальше грамоты. Ты бы видела, как он смотрит на меня. Да ладно на меня. Дома им детей пугают. Веришь? Так и говорят: будешь себя плохо вести, прилетит злой лев и сожрет тебя. И всю семью твою, и дом разрушит. Так что работай, солнце еще высоко.

— Та-ак, а дома это где?

— В Наварре. Моя семья десятками поколений жила и работала на его виноградниках. И я даже не буду вспоминать, сколько историй о сожранных прапрадедушках и прапрадядюшках я слышала.

— Виноградники? Я думала, ты из семьи военных. Разве Примо и Хосе де Ривера не твои…

— Нет, не мои! Ты даже не представляешь, как достал этот вопрос. — Она снова приложилась к бутылке. — И может, было бы проще спрятаться за их именем, хотя бы здесь. Но Педру… Он знает, что я никто в его мире. И показывает это всем видом. Всегда показывал. У меня был единственный шанс поступить в Академию Саламанки. По государственному гранту, но чертов португалец зарубил меня на экзамене. А когда один НИИ взял меня на целевое обучение, ты бы видела, какими глазами он смотрел, когда я приехала в Коимбру. Я не имею ничего против его зацикленности на монархии и королях, да на это, в общем-то, всем плевать. Но его отношение к простым людям — вот что отвратительно. Будто мы не достойны иметь силу. Будто верх наших способностей — собирать виноград. Конечно, ты не видишь этого, графская дочка.

— Тебе надо было идти не к феминисткам, а к анархистам, — улыбнулась Вера.

— Я пыталась, но как-то не задалось. И знаешь, Педру даже на этот счет высказался. А ты видишь другого ментора, вежливого и обходительного. Но я тебе говорю, он подонок и лицемер. И даже не скрывает этого. Одно слово — бештафера.

Вера нервно хихикнула. Понимание вежливости и обходительности у Педру было весьма своеобразным. И почему-то Вере очень захотелось об этом рассказать. О том, как они познакомились, об играх и бантиках. О шутках и уроках. Да просто о себе и мыслях, что годами копились в голове и оставались никем не услышанными.

— А может, ты и права… — Она провела пальцем по горлышку бутылки. — Я вижу совершенно иного ментора…

Они сидели на пыльном темном чердаке и под карканье ворона и шум дождя рассказывали друг другу истории, казусы и собственные провалы, смеялись над глупостью и смущением и сплетничали как самые последние «Розы».

— Ки-и-и-са-а-а! — Ривера смеялась долго, и хохот ее в конце концов стал напоминать истерику. — Кис-са!!! И давно? Давно он для тебя киса? — спросила она, стирая слезы и с трудом выравнивая дыхание.

— Он давно не «киса». Мы выросли, и даже мой брат уже получил по рукам за подобное неуважение. Но вряд ли это забудется… — Вера стояла у соседнего окна и смотрела на стекающие по стеклу капли. Конечно, она не рассказала всего. О самом важном приходилось молчать. О спасении жизни и опасных авантюрах. О самых ценных уроках. Об искренних разговорах и саудаде…

Сад тонул в ночной тени и, казалось, поглощал все звуки, доносившиеся из города, оставляя припозднившимся путникам только шорох ветра в высоких платанах. Вера и Педру молча шли по центральной оси парка, поднимаясь с одной террасы на другую. Множество каменных табличек со стихами и песнями проступали из темноты, напоминая кладбищенские плиты. И хоть Парк памяти не был кладбищем, таблички придавали ему немного зловещий и печальный вид.

— Наверное, днем тут более… мило.

— Тут не должно быть мило. Тут всегда печально, — Педру посмотрел на очередное скопление табличек за каменной скамейкой и кивнул, предлагая отдохнуть. Вера провела рукой по камню: нагретый долгим солнечным днем, он еще не успел остыть. Невольно она попыталась прочитать ближайшую табличку. Это оказался текст фаду. Что-то о неразделенной любви.

Педру подошел к ограждению террасы и посмотрел на город. Ментор умел идеально соответствовать обстановке. Наверное, черная мантия, развеваемая ветром, и та не смотрелась бы настолько одиноко и романтично на фоне ночного сада, как простая кожаная куртка, в карманы которой он спрятал руки, потрепанные джинсы и торчащие из-под небрежно натянутого на голову баффа волосы. И конечно взгляд, какой-то совершенно живой, немного грустный и словно влюбленный, устремленный на горизонт. Пожалуй, лучшего момента не придумаешь.

— Ментор, можно вопрос? Личный.

— А у вас бывают другие?

Вера подошла ближе и тоже встала у ограждения, но смотрела не на город, а на чернеющий тенями сад. Таблички словно множество каменных глаз смотрели в ответ.

— Спрашивайте, — разрешил Педру, — что вас интересует?

— Саудаде.

— Хм… саудаде — это непереводимое понятие, встречающиеся в португальском, бразильском и галисийском языках, у него нет аналогов, но приблизительное значение…

Вера вздохнула, и он замолчал.

— Саудаде невозможно объяснить…

— Так объясните не понятие, а себя. Я ведь сказала, что вопрос личный.

Педру оторвался от созерцания горизонта и внимательно посмотрел на нее.

— Иногда меня умиляет ваша наивность. Вы считаете это более возможным? Правда?

— Для вас — да.

На лице ментора появилась почти незаметная улыбка.

— Хорошо. — Пауза была очень короткой, но даже полсекунды молчания говорили о том, как серьезно задумался бештафера. — Идите за мной.

Он прошел несколько шагов по дорожке и свернул на песчаную тропинку между деревьями. Вера поспешила следом и чуть не упала, споткнувшись о корни, из которых формировалась своеобразная лесенка, ведущая на самый верх холма. Педру схватил ее за руку.

— Осторожно.

Вера продолжила подъем, внимательно смотря под ноги и покрепче сжимая ладонь бештаферы. Педру вывел их на еще одну, последнюю площадку. И остановился перед одной из табличек. Посмотрел на нее несколько мгновений, потом опустился на колени и закрыл глаза. Провел пальцами по выгравированным буквам. Лунного света не хватало, чтобы прочесть слова, тем более что тень Педру закрывала табличку почти полностью. Вера быстро намотала на руку клубок пут и подошла ближе. И с первых же строчек поняла, чьи стихи хранит на себе древний камень.

Можно было подумать, что эта песня — очередной опус о несчастной любви и потере, да еще и написанный от лица какой-то очень впечатлительной влюбленной девушки, которая была совершенно не достойна своего избранника и очень от этого страдала. Но если знать, кто писал и когда…

Она не знала, что сказать. Как сказать? И стоит ли? Убрала путы, позволяя темноте снова поглотить слова болезненного признания и раскаяния. Память о любви, наверное, это действительно любовь, давно ушедшей в прошлое. И никогда не уходящий из его головы. Из вечной памяти бештаферы, обреченного с фотографической точностью хранить каждый прожитый день, каждый взгляд и слово. Помнить и не иметь возможности прожить заново.

— Это был дон Антониу?

— Да.

Педру встал и повернулся к Вере, посмотрел в глаза, совершенно не смущаясь и не пытаясь скрыть своих слез.

— Вы его любили.

— Я люблю их всех. Но он… он был особенным. Наверное, именно из-за саудаде. Он знал, что это, как никто другой. Слишком много пришлось прожить и принять. Дон Антониу был здесь чужаком. Прибыл из Англии и занял место ректора. Я был готов его убить. Очень долго не принимал. Просто не мог, не понимал как, почему я должен склониться перед чужаком? — На миг из-под верхней губы ментора появились клыки, нос по-кошачьи сморщился, но через секунду лицо снова стало человеческим и печальным. — Я был… паршивым слугой. Но он это все вытерпел. И не обвинил. Трижды он пытался со мной разговаривать откровенно. Первый раз я не слушал. Во второй впервые назвал его королем, а третий раз… был здесь. — Педру обвел взглядом площадку. — И это было то, что и называют саудаде. Связь тогда уже была довольно сильной, чтобы мы пережили это вместе. Он был чужим и в Англии, и в Португалии. И сожалел о том, чего не было никогда. О своем месте в этом мире. Которое могло бы быть, но оказалось потеряно волей случая. И даже возможность стать ректором не могла переписать историю и изменить моего отношения к нему. Он видел во мне не просто приложение к Академии. Позже, много позже, он пригласил меня в свой дом, ввел в семью. Но зачатки этой благосклонности я мог ощутить уже тогда. И это несмотря на мое отвратительное поведение и откровенное подстрекательство. Он не велся на провокации, поставил Академию выше своих чувств и самого себя. И я преклонил колено. Мы долго стояли здесь, поглощенные единым порывом любви к этому городу, к Академии. И осознанием того, как мало времени дано человеку, чтобы сделать что-то стоящее, и как хрупки могут быть результаты тяжелых трудов. И как… конечны. У всего есть конец. Это был конец моего боя против него, мое поражение перед самим собой, перед моими принципами и нежеланием смиряться с новым. Но потеряв эту частичку себя, я обрел много больше, чем мог представить.

— А в чем же провинился Диогу?

Лицо Педру сразу исказилось от ярости.

— Проклятый паук посмел помешать нам. Пришел с докладом, и повелителю пришлось отвлечься на него. Тонкая нить единства и саудаде ускользнула. И ладно бы он пришел с чем-то важным, так нет, рядовое происшествие, кто-то опять прыгнул со стены и угодил в его паутину. Это вполне могло подождать! Он жив до сих пор только потому, что повелитель простил ему это вопиющие неуважение. Но мне от этого не легче. Одно из ценнейших воспоминаний навсегда осталось пропитано его присутствием, — ментор фыркнул как обиженный кот.

Вера снова подсветила путами табличку, желая вернуть Педру в более приятные сердцу мысли.

— Я никогда не слышала этой песни.

— Ее никто никогда не слышал, кроме дона Криштиану. Да и ему я пел ее только в первые годы после смерти дона Антониу. В моменты скорби. Теперь же я жалею его сердце, — тихо сказал Педру, отпуская ее руку. Свет погас. — Я пою ее только здесь. Очень редко. Она прекрасна, но она слишком… личная. Не для чужих.

— А я для вас тоже чужая? — вдруг спросила Вера и тут же закрыла рот рукой. Педру зарычал:

— Никогда не смейте сравнивать себя с ними! Никакая связь не поставит вас в один ряд с моими королями! С теми, кому веками принадлежат мое сердце и моя верность.

— Простите, и в мыслях не было. Нужно было спросить иначе.

— Или не спрашивать вовсе!

Он отвернулся, а Вера всеми силами попыталась умерить любопытство. Но ведь это было так важно. Понять восприятие бештаферы, хотя бы частично узнать, как он чувствует происходящее, и вряд ли после подобной откровенности он еще когда-нибудь позволит ей пройти сквозь «стены».

— И все-таки вы не ответили… — на всякий случай она замкнула триглав и приготовилась выставить щит. Педру молчал.

Наконец он дернул головой, резко и словно сбрасывая нервное наваждение.

— Нет. И это пугает меня едва ли не больше, чем все наши эксперименты вместе взятые. Может, вы все-таки попытаетесь подружиться с сеньором Афонсу? Из вас получится замечательная пара.

Вера немного расслабилась, сбросила с пальцев зарождающийся щит и разомкнула браслет. И с подозрением посмотрела на ментора.

— И с каких пор вы говорите о подобных вещах открыто и просто предлагаете?

— С тех пор, как пообещал сеньору Афонсу не вмешиваться в его личную жизнь с помощью угроз, манипуляций и шантажа.

— Ого, он все-таки взял с вас это слово. Как ему удалось?

— С помощью угроз, манипуляций и шантажа, — улыбнулся Педру.

— И на вас подействовало?

— Конечно, это же я его научил, — улыбка ментора стала шире, он определенно гордился своим молодым сеньором.

— Да вы просто учитель года.

— Берите выше.

— Столетия.

— Хотя бы так. Так что вы думаете о моем предложении?

Вера покачала головой:

— Спасибо ментор, но я решила, что не хочу быть принцессой.

— Жаль.

— Саудаде?

— Нет. Просто жаль. Саудаде куда более сложное явление. Это не просто сожаление, это осознание превосходства вечности бытия над всеми твоими попытками прожить его правильно, это светлая печаль, тоскливая радость…

— Русский бы назвал просто депрессией.

— И умер бы разочарованный в своей жизни, так и не поняв ее истинный вкус! Дикари… Тоже мне, депрессия… Depressão, menina tola, по-португальски означает еще и шторм, бурю. Иногда, поверь моему опыту, человек может быть и тем, и другим. Тогда внутри него бушует море, которого никто не видит, но от которого можно погибнуть. И это не имеет ничего общего с саудаде.

Вера посмотрела удивленно. И, вспомнив шторма, обрушивающиеся на Коимбру, а то и всю страну в моменты, когда у главного ментора плохое настроение, подумала, что депрессия и шторм не случайно на португальском звучат одинаково. Но вслух свое предположение благоразумно произносить не стала, а вместо этого сказала:

— И кто здесь дикарь после таких метафор?

Педру вздохнул и положил руку на плечо Вере.

— Всему свое время под небом, время рождаться и время умирать… время строить и разрушать… время плакать и время смеяться… слушай, menina tola, и попытайся понять. Хотя бы попытайся.

И, прежде чем Вера успела подумать, что именно имеет в виду бештафера, сад наполнился силой. Сердце пропустило удар. Когда Педру в прошлый раз резко убрал стены, позволив Вере прикоснуться к собственному восприятию мира, единственное слово, которое ей удалось выцепить из хаоса быстро меняющихся ощущений, — множественность. Трудно было осознавать, что переживает и чувствует бештафера в один момент времени. Быть может, дело было в скорости его реакций или в многовековом опыте и высоком уровне силы, или в ее собственной глупости и ограниченности, но поймав однажды этот поток, Вера раз и навсегда запомнила: человеку невозможно всецело понять бештаферу, это им приходится подбирать слова и чувства, открывать малую долю и спускаться на уровень хозяина, чтобы выстроить безопасную связь. И как легко им, погрузив человека в свой мир, подмять его разум и волю под себя. Свести с ума легким прикосновением или превратить в марионетку.

Теперь же первой мыслью было закрыться в ответ, отгородиться от ощущения полной беспомощности, в которое погружала сила ментора, связывающая по рукам и ногам. Предпринять хоть какую-то, хоть самую жалкую попытку защититься. Но Вера упустила момент, и паника сменилась любопытством и доверием. А сила перестала прошивать позвоночник противными иглами, Педру не давил, не доказывал и не пытался убедить в чем-то. Он приглашал, прикасаясь настолько мягко, насколько может только морской ветер, собираясь над волнами, незаметно всколыхнуть бесконечные воды океана.

Дождавшись, когда Вера сориентируется в новой реальности, Педру запел. И мир изменился окончательно.

Фаду ментора Педру были особым достоянием Коимбры. Студенты в день концерта по несколько часов тренировались перед зеркалом делать сложные лица, а в глубоких карманах и корзинах, совершенно не стесняясь, приносили вино. И старались сохранять перед сценой пристойный вид, не скатываясь в истерику от смеха или слез.

А Вера любила его песни. Отчасти, потому что португальский не был ее родным языком и в полной мере оценить бездарность стихов не представлялось возможным, а пел Педру действительно хорошо. Но в большей степени из-за него самого. Пел ментор от всего сердца, на несколько минут превращаясь в настоящий эмоциональный фонтан. Совершенно счастливый в своем творческом порыве, он даже самую грустную и печальную песню наполнял искренним восхищением и любовью. И именно на этом сосредотачивалась Вера.

На миг она успела обрадоваться привычному приливу чувств, а потом все-таки различила слова. И с ними пришла боль потери. Педру пел не просто о короле, он возносил настоящую хвалу его благородству и добродетели, воспевал смысл в жизни покорного слуги, возродившийся с появлением великолепного дона Антониу. И описывал смерть, не хозяина, свою собственную. Схваченное океаном сердце, навсегда оставшееся в черных водах. Потухший взгляд и бессилие перед жестокой судьбой. И все же миг возрождения. И образ хозяина, вернувшегося за потерянным слугой в милости его сына. Раскаянье за то, что не успел, не почувствовал, не был рядом в последний миг. Обещание не забыть и продолжить дело короля, клятва верности его крови, смиренное принятие будущего и четкое понимание того, что скоро, очень скоро смерть настигнет его снова. И снова. И снова. И как бы он ни пытался, не сможет задержать ускользающий миг счастья и принятия, и только образы любимых лиц не сотрутся из его памяти. И согреют сердце искрами былого тепла.

Тяжелое ощущение бессмысленности действительно вызывало ассоциации с книгой Экклезиаста, на которую изначально сослался ментор. И не ясно, кому тяжелее нести эту ношу. Человеку, которому дано так мало времени, но даже эту малость он не может наполнить чем-то действительно стоящим и вечным, или диву, который столетие за столетием наблюдает бесплодные попытки найти смысл жизни, видит, как созидаются и рушатся целые империи, как все забывается и стирается с лица земли. И начинается заново.

— «Все суета и томление духа». Как вы с этим живете? — спросила Вера, когда ментор замолчал, и стук собственного сердца стал невыносимо громким.

— Все еще хотите сравнить саудаде с депрессией?

— Очень. Разве в бесконечной тщетности попыток прожить жизнь правильно можно увидеть хоть что-то хорошее. Как можно радоваться обреченности?

— Искать настоящие смыслы. В том, что имеешь перед собой здесь и сейчас. Раз вы вняли моим советам и тоже ссылаетесь теперь на писание, вспоминайте весь его контекст. Ведь там есть ответ и на этот вопрос. Это жизнь вопреки бессмысленности. Саудаде — это не плохое состояние. В отличие от депрессии, в нем человек не жалеет себя, а благодарит Бога за пережитое счастье. Даже если оно утеряно безвозвратно, может ли это убить надежду и желание вернуть его? Научитесь радоваться тому, что имеете, результатам трудов, любви в конце концов, своей доле, даже если она лишь мимолетный пар. И тогда сможете понять и пережить саудаде без моей помощи.

Он все еще сжимал ее плечо, и Вера в порыве взаимной открытости накрыла его ладонь своей и позволила силе свободно разлиться за пределы тела. Пальцы ментора крепче вцепились в куртку, а в следующим миг он убрал руку.

— Хватит на сегодня. Еще немного, и вытащить вас на поверхность не представится возможным.

Он отошел на пару шагов, покачал головой и резко вернулся, когтистый палец уткнулся Вере в основание шеи, а губы ментора растянулись в зверином оскале.

— Вы обещали мне не доверять.

Вера не сдвинулась с места.

— А вы обещали меня не подводить.

— Я не обещал, — улыбка стала совершенно чеширской.

— Как и я.

Педру смерил ее взглядом и засмеялся, на ходу меняя маску и правила. И снова испанец Мануэль легким жестом поманил за собой.

— Давайте вернем вас домой. Наверняка сограждане республики уже вернулись с вечеринки и, не обнаружив вас во дворце, прилипли к окнам в ожидании…

Вера выдохнула и пошла за ним. Растревоженная душа требовала покоя и легкости. И лучшее, что можно было сделать — это забыться и, следуя совету ментора, просто насладиться веселым общением и приятной компанией. Они снова прошли через парк, прочитали несколько табличек с грустными стихами, а Мануэль в противовес печальной романтике начал горланить веселые испанские песни, чуть не залезая на фонарные столбы. И даже предпринял попытку научить Веру куплетам, но быстро отказался от этой идеи из-за жуткого акцента «прекрасной сеньоры».

Они снова играли, словно действительно могли оказаться парочкой, немного подвыпившей неразумной молодежью, ушедшей с праздника ради романтической прогулки. И Вере хотелось спросить, действительно ли Педру поверил в ее игру и не понял, что раскрыт? Или же просто позволил… получить свою маленькую победу?

Мануэль указал на очередной узкий проулок с забавным названием и привлек девушку к себе. Вера позволила испанцу приобнять ее и провести между старыми домами, и поняла, что ни за что не станет спрашивать. Если это и иллюзия, то слишком приятная, чтобы с ней расставаться.

Ко дворцу республики они дошли веселые и красные от смеха. Мануэль взглядом указал на окна. Свет не горел, но за стеклом отчетливо виднелись тени. Вера подняла голову, чтобы рассмотреть их получше, и тут же почувствовала прикосновение горячих губ в своей щеке.

— Это было очень приятное знакомство, сеньора Вера, — испанец обворожительно улыбнулся. — До скорой встречи.

Он подал руку, помогая подняться по невысокой лестнице к самой двери. Потом отступил, приложил руку к щеке, изображая телефонную трубку, и подмигнул. И только после этого развернулся и пошел вверх по улице, напевая одну из испанских мелодий.

Вера посмотрела ему вслед. Это были мелочи. Игра на публику. Но даже в этом Педру проявил мастерство и внимательность и не оставил ученицу один на один с десятками глаз.

Дверь распахнулась, и несколько рук втянули новую «сущность» внутрь, дворец наполнился голосами и смехом. И ей даже не нужно было врать в ответ на множество вопросов…