Третья леди Аргайла

Глава 10

Непоправимость своей бестактности Кэт осознала, когда прогнулась постель под весом крупного мужчины — и проснулась. Так и есть. Муж пришел, он в своем праве, что тут скажешь. Сейчас начнет… осуществлять. А еще ей было ужасно стыдно. Она! Она — и заснула в ночь собственной свадьбы, словно пьяная деревенщина. Она, Кэтрин Маклин, дочь Великого Гектора Маклина! Тело свело от неудобной позы во сне, болели спина и шея. Она подскочила рывком — догорали свечи, оставленные у постели, полог был распахнут, а в ногах напротив нее сидел сам Аргайл и смотрел на нее. Рассматривал, прямо сказать, свое случайное приобретение, которое не вернешь обратно — покуда смерть не разлучит. А, может быть, о той самой ее смерти и думал…

И против воли руки Кэт сами натянули одеяло по грудь и выше. Хотя что он там мог рассмотреть-то в сорочке. В ответ раздалось то ли хмыканье, то ли фырканье, и правда родственное звериному. По лицу мужа в полутьме она не поняла ничего, а тот поднялся с постели, принялся расхаживать по комнате, с чем-то завозился возле камина… А Кэт мучительно соображала, как теперь, в ситуации и так полностью ужасной и непоправимой, правильней поступить. Ничего не скажешь, вежливо начала совместную жизнь. Язык прилип к гортани, от неловкости она не могла молвить ни слова. И не знала, что делать. Совсем.

А муж-то явился как был, со свадебного пира, наверное, при полном параде — сорочка, пахнущая тяжело и остро, дублет, тартан в сложной, складчатой намотке, как видела она, носили только здесь, в Ущелье, широкий кожаный ремень, за который вот он взялся, расстегивая, снимая спорран… Господи Иисусе, он же раздевается! Сколько она спала? Или он пил так долго? Спросонья было трудно определить час ночи.

Аргайл тем временем, не меняясь в лице, впрямь расстегнул тяжелый пояс, весь усеянный серебряными кованными бляхами, снял дирк, открепил плечевую брошь вождя и десять ярдов наилучшего шерстяного сукна — синий, зеленый, черный, просновка белая и желтая — скатились с него, словно соленая морская волна со скалы, открывая во всем великолепии зеленый бархатный дублет и плотно расшитую черным шелком, завязанную по вороту сорочку, а под нею широченные плечи, кряжистый торс мужчины в летах уже средних. Ничего себе, он как камень, из тех, что море окатывает на глубине, камень, равный по всем сторонам.

Аргайл тем временем перешагнул груду ткани, лежавшую на полу, и принялся избавляться от дублета… И только когда муж наклонился, вытянул из голенища сапога скин-ду да кинул нож в изголовье постели со своей стороны, за подушки, на отдых — тут только до Кэт дошло, что надо было обслужить супруга самой, и она, вдругорядь побагровев, подскочила с постели — хотя бы снять сапоги с Аргайла.

А тот все еще не говорил ни слова, только смотрел, как она суетится и молчит. Ну почему, почему монахини в монастыре и кумушки на Мэлле учат всякий день о чем угодно, кроме нужного — как говорить и что делать с мужчиной в брачную ночь? Кэт понятия не имела, что и как делала в супружеской спальне мать, а после смерти матери отец вдовел уж который год, не торопясь венчаться с женщинами клана, гревшими ему постель. Тех не спросишь, они не расскажут, что положено делать одной из Маклин с мужчиной, чтоб он не счел ее распущенной. Сорча — та попыталась, но Кэт так мучительно смущало происходящее между мужчиной и женщиной, что она толком и не поняла ничего. Таинства все-таки надо узнавать как-то иначе. К Деве Марии вот послали ангела благовестить. На ангела Кэт не рассчитывала, но тут-то могли бы найтись хоть какие-то взрослые порядочные женщины ее круга… а их не нашлось. Золовка, змеиная головка, смотрела на нее, как будто прокисшего эля глотнула. Как на пустое место смотрела, вдобавок грязное.

Кэт наклонилась, сняла с мужа сапоги, выпрямилась и поняла, что стоит совсем рядом возле мужчины, глядит ему в рот. В линию недоверчиво сжатых губ на гладко выбритом лице. Выше, в глаза, посмотреть не осмеливалась. Глаза у Аргайла были чисто оборотничьи, это она еще в церкви увидала, как его, нелюдя, от святых таинств корежило. И вот теперь что, думала Кэт, сожрет или просто изнасилует? Брак ему этот не сдался ни разу, жениться женился, а дать жить не обещал. Что слова какие-то повторял в церкви — так с него как с гуся вода любые слова, это еще отец говорил, клятв им порушено немеряно. Что с волка взять… Волк и есть.

Волк тем временем так же молча чуть наклонил голову, придвинулся, скользнул губами по шее… Она вздрогнула. На плечи, возле той шеи, легли две тяжелые ладони, хватко легли — она и дернулась, ничего не могла с собой поделать. Пальцы чуть погрузились в плоть… и вдруг одним мощным движением Аргайл развернул жену спиной к себе.

Сел на постель, усадил меж своих раздвинутых ног. Нечто горячее и твердое ощутила она ягодицами через полотно сорочки. Кемпбеллы на свадьбе ржали, что пестом их вождя можно каменную кладку пробить, и желали невесте железного передка, чтоб не кончиться нынешней ночью в супружеских утехах. Басни эти расслаблению Кэт определенно не способствовали. Кэт сидела, ни жива, ни мертва, стараясь не ерзать, чтоб не распалить в муже его оборотничью сторону. А тот ничего не делал. Даже грудь не мял. Сперва прижал к себе, засунул нос в волосы у нее на затылке под чепцом и дышал туда. Вынюхивал что-то. И впрямь, чисто волк. Потом отпустил плечо, дернул завязки чепца и с головы его и вовсе стащил. И сделал совсем странное — пальцы обеих рук запустил ей в волосы так, что голова Кэт поместилась меж ладоней его, как детский мяч, совсем в тех руках утонула.

Кэт разглядела руки Аргайла пока что гораздо лучше самого Аргайла. Плотные, крепкие лапы горца, жилистые, мускулистые, твердые, словно из бронзы отлиты, и предплечья все в шрамах. И вот эти руки, предназначенные и выученные убивать, сейчас держали ее голову, словно крупный орех — вот-вот расколет — слегка сжимали, но от них в пульсирующие от боли виски шло целительное тепло.

Никто не готовил Кэтрин Кемпбелл к тому, что в брачную ночь ее муж, слывущий оборотнем и зверем, станет растирать ей больную голову. А вот поди ж ты… Разминал затылок, шею и плечи, проходясь по каким-то ему одному ведомым больным точкам — она очень старалась не хныкать, потом взялся и за верх спины. От первого прикосновения шарахнулась, но не обратил никакого внимания, продолжил. Руки его оглаживали спину жены безо всякой чувственности, даже жестко, а завершил он, снова размяв ей затекшую шею.

— Спи, Маклин, — сказал наконец, выпустив ее, откидывая меховое покрывало на постели рядом с собой, отвечая на невысказанный вопрос. — Утром.