Третья леди Аргайла

Глава 27

А на шестой день беспокойство, в котором не хотела сознаться и сама себе, стало и вовсе нестерпимым. Раздражение можно было обуздать только одним, молитвой. Однако не молилось никак. Кэт сидела за шитьем, размышляя о том, что пост, на который она так надеялась, как на время просветления, напротив, устроил всё меж ними с мужем неладно. Молитва на ум не шла, шло другое. Господь на Троицу дал апостолам своим знание всех языков земных, а она и одним-то шотландским не может договориться с мужчиной, с которым ей жить и рожать детей, коли даст Господь. Что ж за наказание-то такое! Если уж апостолы крестили, вразумив неверных языком, то она чем хуже? И Кэтрин решилась на штурм самого Аргайла. Надо пойти вот прямо сейчас и поговорить с ним снова. Воткнула иголку в туго натянутую канву прямо в глаз апостолу Андрею и того не заметила, встала да вышла вон.

В холле графа не оказалось, мастер Роберт сообщил, что его милость не выезжал, где же он? И тут попалась по дороге и Мораг, вечно знающая, что и где происходит в Ущелье.

— Где он, Мораг?

Кэт и сама переняла манеру местных говорить об Аргайле в третьем лице, суеверно не называя всуе по имени.

— Не знаю, миледи, — и смотрит в сторону. И так смотрит в сторону, что очень даже понятно — знает всё и не скажет. Заглянула и в часовню — отец Колум удивился очень, но на всякий случай благословил. Кэт вот прямо ощущала, что без благословения к мужу сегодня лучше не подходить, хотя и ничем не могла того ощущения пояснить. Не было Аргайла ни на конюшне, ни на псарне, ни у сокольничих, и графине наконец надоело смешить слуг, бегающих на посылках. Ежели он дома, то тут, в Ущелье, только два логова, оба запретных: каморка белых собак да спальня его милости. Войти нельзя доброй жене, но можно же подойти, постоять, постучать, послушать. Вдруг сам выйдет за какой надобностью, а там и не увернется.

Спальня госпожи графини располагалась в башне замка, покои его милости вместе с собаками его милости находились над холлом, на втором этаже. Приблизившись к покоям графа, увидала странное — ближнего клансмена на карауле. Граф Аргайл опасается кого-то в собственном доме? Он не желает, чтоб его потревожили на молитве? Да чем он там занят?

Кормак, один из постоянных спутников, как бы не телохранителей мужа, мягко двинулся ей навстречу, едва лишь она ступила к дверям:

— Вам туда не надо идти, госпожа.

Кормак был кряжист и широк в плечах, но явно более готов давать отпор врагу, нежели супруге своего господина. Заспорив с ней, он отвлекся на оклик подошедшей вслед за госпожой Мораг — а Кэтрин только того и надо было. Она оттолкнула Кормака, несмотря на все возражения, и вошла. И поняла, почему в дверях стоял Кормак. А также и — чем именно столь усердно был занят муж и господин, что на дверях ему потребовалась стража.

Действо происходило не на постели, хотя бы на том спасибо, но менее пристойным от того не становилось. Мойра, одна из молоденьких прачек, опираясь на лавку, прилипла торцом к ее мужу, подвывая, закатывая глаза, виляя бедрами. Зад ее алел от следов порки, а господин врезался в нее без всякой бережности, очень жестко. Кемпбелл, услыхав звук отворенной двери, поднял голову, встретился глазами с женой, не прерываясь в движениях. Кэт закрыла рот рукой, чтоб не заорать от злости, от возмущения, от обиды. Сцена была чудовищная, но ни двинуться с места, ни перестать смотреть она не могла, как не могла признаться себе, что темное желание шевельнулось там, внизу живота. Взгляд ее мужа горел белым, в нем мелькнула усмешка, и она поняла, что тут он излился…

Так вот почему он был так деликатен с ней всю неделю. Он вовсе не постился!

Опрометью, повторно сметя с дороги Кормака, леди Кемпбелл вылетела из комнаты, бросилась к себе, заперлась, чтобы рыдать за пологом постели.

Он пришел час спустя, несмотря на то, что дверь была заперта — через ту, что за шпалерой, о том замке Кэт позабыла. Чистая сорочка, заново повязан плед, слава Богу, не смердит ни собственным потом, ни влагой другой женщины.

— Маклин, поговорим.

— Не желаю разговора с вами, милорд. Пойдите прочь!

— Мне показалось или ты недовольна увиденным?

— Вы лгали, милорд, лгали мне про пост и воздержание. Вы грешили не только против Господа в святые дни, но против брачных обетов!

— Что ж мне оставалось делать, если ты уперлась в свое благочестие, как овца в забор загона?

— Я не хочу, чтоб вы пользовали служанок таким образом, мой лорд. Имейте уважение ко мне хотя бы в силу свершившегося между нами таинства брака, если не в силу чувств!

— Если ты хочешь видеть меня в своей постели, а не поверх служанок, не стоит выдерживать пост, Маклин.

— Затем ли вы женились, чтобы жить во грехе? Я знаю, что вы сильный мужчина, что я не нравлюсь вам, в конце концов, и грудь у Мойры втрое больше моей, да, но…

— Маклин, дурочка, — он хохотал так, что слезы брызнули из глаз, утерся рукавом сорочки. — Твои груди как две жемчужины совершеннейшей формы, каждая ложится в мою ладонь, словно голубка в гнездо… лучшего и желать нельзя, и ничего красивей я в жизни не видел, но дело, понимаешь ли, вот в чем. Я отходил Мойру плетью, чтоб разогреть, а после поимел в рот и в задницу.

В рот? В задницу⁈ Помилуй, Бог…

— Ты уверена, что такое тебе по вкусу? Моя жена явно заслуживает лучшего обращения…

— А обычным образом вы не хотите, милорд?

— Я не хочу? — брови его поднялись. — Маклин, ты зовешь меня в постель? А как же твой пост?

Как-то раньше ей не приходило в голову, что в паре не только муж может требовать исполнения супружеского долга.

— Вы уже в постели, милорд, — отвечала Кэт, не отводя взора.

— Вот как… ну, что же! Я готов, леди.

Смеется. Он еще смеется над ней! Нет уж, прачке мужа она ни за что не отдаст. То прачке, то ключнице, то посудомойке — кому угодно, но только не жене, по-настоящему достается великий граф Аргайл… Но, тут же потерявшись, спросила, поняв, что Аргайл вовсе не сердится:

— Что мне делать?

— Что хочешь. Прикоснись ко мне, скажи, что тебе нравится… а что нет. Я выслушаю и сделаю так, как тебе по нраву.

Ларчик, оказывается, открывался просто — достаточно было сказать, достаточно было попросить. Ей досталось в мужья нечто неслыханное — мужчина, который прислушивается.

— Я хочу… Я хочу осмотреть вас, милорд. Нагим.

Сказала и сама ощутила, что краснеет до ушей. Она — и сказала такое мужчине? Да хоть бы и мужу? Муж тем временем встал с постели, отстегнул брошь на груди, повел плечом, складка тартана упала с того могучего плеча, а ширина груди у него — как дубовая резная плита, как гранитный пласт, на котором стоит Ущелье, на такой можно укрыться от любых невзгод.

Велел:

— Раздевай.