Третья леди Аргайла

Глава 41

Оно, сознание, вернулось какое-то время спустя, судя по свету в окне — к раннему утру следующего дня. Пришла в себя, поняла, что вчерашнее не сон, и по-детски захотела уснуть, спрятаться во сне снова. Но не дали. Влажная тряпка, смердящая чем-то пахучим, противным, сползла со лба, и чужие руки, не руки Сорчи, убрали ее от Кэт, и услыхала она, как кто-то кому-то передал, что леди очнулась, кто-то куда-то выбежал прочь из покоев. По звуку шагов поняла, что вошел сам, пошевелилась, потянулась к нему, но сказал только:

— Поднимайся, Маклин. Будет суд.

— Рой, я не…

— Потом.

Печаль? Ей показалось, что в голосе Роя — печаль, а не гнев. И скрытая злость. Но почему ей кажется, что они обращены не к ней? И, правду сказать, почему-то Кэт за себя не боялась. Если Рой убьет ее — ну, он в своем праве, так тому и быть. Всё, что было у них, было хорошо, жаль, что так мало судьбой отмеряно. Но больно было за Арчи. Несмотря на все бахвальство его, понимала Кэт, что уж этого — двойного обмана доверия — отец ему не спустит никак. И нет дела, что и сам Аргайл вовремя не отправил Арчи прочь, когда можно было еще избежать… В думах таких добрела в холл, куда и было велено, огляделась. И с изумлением не нашла в холле Арчибальда-младшего, но увидала стоящей перед Аргайлом, расположившимся в кресле на помосте, женщину.

Мораг Льялл. Его волчицу.

Сорча, досель сидевшая у стены на лавке, завидев Кэт, кинулась к ней, подхватила под руку, с беспокойством заглядывая в лицо. Золовки также, как пасынка, нигде не было видно. Аргайл жестом велел приставить табурет к его креслу — а сам не отрывал взгляда от Мораг — а после вести графиню к нему. Холл был полон челяди, как показалось Кэт — не меньше двух дюжин клансменов, и стража, и мастер Роберт, и отец Колум здесь. Кэтрин дошла как не на своих ногах, села, а потом ее как повело от слабости… А Рой похлопал по колену — приглашающе, и она ткнулась ему в бедро, прислонясь головой, как ребенок к отцовскому плечу. Аргайл положил руку ей на макушку, и у Кэт внезапно потекли слезы. Безразлично было уже — когда и как убьет, но прощальная эта ласка пронизывала до чего-то нежного и больного, до самого дна души.

И тут Аргайл сказал, не глядя на жену, глядя по-прежнему на ключницу:

— Вот при ней… При ней и при всех расскажи, Мораг, зачем ты сделала это.

Мораг молчала.

Аргайл охватил орлиным взором зал:

— Клан Кемпбелл! Я, Аргайл, верховный судья Шотландии, обвиняю эту женщину в обмане моего доверия. Мораг Льялл, ты пыталась оклеветать мою жену перед людьми и перед моей сестрой, леди Сазерленд. Ты сперва неразумно, а затем бесчестно распорядилась вверенными тебе ключами — в том числе, от покоев графини, чем мог быть нанесен мне, твоему лорду и господину, непоправимый ущерб, а леди могла погибнуть, разорванная собаками. Что ты можешь сказать в свое оправдание? Говори кратко.

Тут Мораг, стоявшая недвижно, завернувшись в плед, подобно изваянию скорби и мести, заговорила, и Кэт поразилась — в который раз — и ее красоте, и ее бесстрашной прямоте.

— Только то я могу сказать, Аргайл, что ущерб был нанесен тебе не мною, а тобой самим — когда ты женился на безродной девке с Запада…

И взор, полный такой ярой ненависти, вонзился в Кэт, минуя Аргайла, что графиня отшатнулась, как от удара ножом. Но взгляд — не нож, достал её все равно. Кэт смотрела, смотрела, смотрела снова… И одно к одному складывалось в ее памяти, всплывая: и мнимая простота Мораг, то, как она позволила ей пойти к собакам, несмотря на прямой запрет графа, и ее уговоры уступить Арчи, и… Вот откуда был ключ у пасынка, потому Мораг и не было на празднике ночью, что она уже шмыгнула доносить золовке! Она и дала-то Арчи, небось, со злости на то, что не может заполучить снова старшего Кемпбелла. Какая гадюка, думала Кэтрин, и как рядом была…

А та гадюка говорила — громко, отчетливо, ни капельки не стыдясь:

— А разорвали бы собаки ее — так что ж… Туда и дорога. Ты бы себе и четвертую нашел, не так ли?

Какая! Она сейчас устраивает семейную сцену ее мужу — вместо суда! — ошеломленно думала Кэт, при всем-то честном народе!

— Тебе-то что за дело? — отвечал судья. И поднялся, принимая вызов, и встал в полный рост. — Зачем ты пыталась извести мою жену? Говори, пусть люди послушают.

— Потому что явилась, куда не просили, и принялась наводить свои порядки. И ключи ей подавай, и на слово не верит, и не слушает ничего, что ей ни говори, только молиться заставляет своему богу. Только книги и знает, да картинки зловредные. Я ненавижу ее.

— Почему ее, ни одну из других моих жен ты ведь извести не пыталась?

Зачем он выясняет, думала Кэт, все ведь уже понятно. Хотя… если двое жен умерло, можно бы и выяснить, да, естественные ли то были смерти. Но, похоже, ее собственная казнь понемногу откладывалась. Беспокоило — и очень — только отсутствие Арчи. Что с ним, где он? Даже думать про то было страшно.

Мораг усмехнулась:

— То были благородные леди, никуда, как им полагается, нос не совали, не чета этой оборванке, островной побирушке, дочери вора и разбойника!

И Кэт, до сей поры бывшая как в тумане от резкой перемены в жизни, тут уже не выдержала:

— Что ты сказала⁈

— Ша, женщины. Жена, тебе не к лицу спорить с ключницей. А ты… до чего ж ты забыла свое место, Мораг.

— Мое место рядом с тобой. Здесь, в Ущелье. Мы прожили жизнь, прилепившись тело к телу, Аргайл, мимо всех твоих жен и шлюх, а теперь ты гонишь меня, потому что я прищемила нос маленькой островной крыске? Ты никого не любил, пока не пришла она, чертовка с крестом! Она околдовала тебя… ты сдаешься бабе, Аргайл!

Ухмылка на лицо верховного судьи Шотландии пала непередаваемая.

— Не станет тебе с ней удачи… А теперь убивай. Теперь ты знаешь, зачем я сделала это.

— По бабской дурости ты сделала это. И неутоленному передку. Эй, там! Чтоб духу ее не было здесь до сумерек! В Ущелье больше тебе не место, Мораг.

— Прогоняешь? Лучше убей.

— Не я, Мораг. Ты родила мне сына — не мне тебя убивать. Не попадайся мне на глаза.

Мораг увели, а Кэт осталась в ужасе и растерянности, потому что бездна, оказывается, скрывалась у нее под ногами в этом клятом Ущелье, которое ей почему-то дом — и бежать из него некуда. А очень, очень хотелось. Муж подал руку, стоя на помосте, но ноги отказали, тогда вздохнул и подхватил на руки, понес в ее покои. Протискиваясь по винтовой лестнице, поставил на ступени, придерживал перед собой, перед самой дверью уже буркнул куда-то в макушку:

— Одна просьба, Маклин. Ежели кого из сыновей моих вновь вздумаешь в спальне принимать — ты одевайся хотя бы, договорились?

И:

— Бог ты мой, рыдать-то зачем⁈ — когда Кэт заревела от души, обхватив его поперек груди, уткнувшись носом в дублет.