Третья леди Аргайла

Глава 17

Непривычно было всё. Он не повышал голос, даже когда гневался. Отец Кэтрин, бывало, орал, не стесняясь, и Дуарт от его голоса гремел от голубятни до зерновых амбаров. Муж Кэтрин, напротив, говорил так, что разом гомон ближних стихал, лишь бы внимать ему, потому что упущенное слово Бурого волка могло дорого стоить невнимательному, а то и всему клану Кемпбелл. Он был ровен и спокоен нравом, но так, как могла бы быть спокойна скала, на которой стоит Ущелье, под которой клокочет незримый господень пламень. Когда же дело шло всерьез, тот самый хладнокровный Аргайл мог действовать быстрей болотной гадюки — и бывал столь же смертоносен. Кэт не видела, понятно, ничего такого, но ей тут же принялись петь в уши — то, что у Маклинов считалось слухами о Буром волке, в Ущелье было легендами. Аргайлу повиновались, его боялись до дрожи, на него уповали, но его и любили. На одном страхе не выстроишь такую пирамиду повиновения — это даже Кэт понимала. Он по роли был Агамемнон, однако по пониманию жизни и ухватистости — Одиссей. Латинский том с «Илиадой» случайно оказался в числе книг, приобретенных у купца к свадьбе — Гектор Мор велел же брать потолще, потому к нему добавили и «Одиссею», и том Вергилия, недавно переведенный Гэвином Дугласом на шотландский, новенький и красивый. Выражение лица Аргайла, когда он, зайдя за исполнением долга к жене, увидал стопку книг на сундуке — и да, у него достало любопытства прочесть корешки и заглавия — случилось неописуемое. Но что бы он при том моменте ни подумал, ей ничего не сказал — жена, видимо, не входила в число тех, с кем он много и охотно разговаривал.

Он говорил мало, но говорил точно, поэтому когда он замолкал, в воздухе близ него как бы повисало его последнее, еще не прозвучавшее слово. И ощущалось тогда то, что метко описал отец Колум, сказав, что последнее слово Аргайла — почти всегда дирк Аргайла. И по тому сгущенному воздуху, который тогда вмиг охватывал Бурого волка, его предпоследнее слово, бывало, читалось очень хорошо. Кэт не хотела бы увидеть Гиллеспи Роя Арчибальда Кемпбелла в бою — наверняка оно выглядит страшно. Не зря его молодого до сей поры проклинают на западном побережье. Она и дома-то не знала, как устроить их общение так, чтоб муж вышел в своем лексиконе за рубеж односложных фраз, выражающих его пожелания, более похожие на приказы — и никогда там не было вопросов о ее пожеланиях. Впечатления человека глупого или жестокого граф не производил, то есть, то ли нужды жены полагал закрытыми общением в спальне и распоряжением по гардеробу, то ли считал, что сама скажет, когда ей потребуется. А Кэт, натурально, робела всякий раз, когда надо было к нему обратиться, хоть и привыкала — пожалуй, привыкнешь тут, если мужчина регулярно является тобой супружески попользоваться. Но робости ей придавала и тайна Аргайла, никак не дающаяся в руки.

В поведении графа было довольно странностей. К примеру, к мессе дома он не ходил. Исповедоваться по воскресеньям перед причастием почитал лишним, пояснив ей сразу же на полном серьезе, что исповедуется при числе убитых более десяти за неделю, а ежели таковых случилось менее, так зачем утруждать священника и Господа лишними разговорами? Молитву перед трапезой полностью доверил читать жене и терпеливо ждал, чтоб приступить к еде, пока она завершится. Но крест на нем был — она проверила как-то ночью, чем, кажется, изрядно повеселила, и носил он его всегда, иначе бы о том среди слуг стало известно незамедлительно. И говорили, что именно Аргайл вместе с Босуэллом держали покров над головой коленопреклоненного регента Аррана, когда тот каялся в отступлении от истинной веры — а как бы ему архиепископ Сент-Эндрюсский канцлер Битон это позволил, не будь граф Аргайл честным католиком?

Но иногда на него находило — и он залегал в своем логове, в спальне, куда Кэт хода не было, и сутками спал, не выходя для еды, и только Мораг приносила ему поднос с элем и холодным мясом под дверь, также не заглядывая внутрь. Бывало такое обычно после полнолуния, и все в замке, не обсуждая, знали, почему. Еще он уходил в горы. Гиллеспи Рой Арчибальд Кемпбелл, хозяин Ущелья, мог один уйти в горы в ночь по полной луне и вернуться живым. Он один мог выйти на кабана, что человеку вменяемому в разумение обычно-то не приходит — и валил кабана, добывая голову вепря, совсем как та, что у него в эмблеме. Так ли он был удачлив или все живое бежало при встрече с ним в его подлинном облике волка? Она не знала, и никто не сказал, и сам он молчал — только слухи, которые тоже не лезли в уши, таились под спудом страха перед ним самим, только неясные шепоты, да еще брань Маклинов в Дуарте, когда стало известно о браке. Он охотится на девственниц со сворой белых собак. Он имеет ту женщину, которую захочет, до полусмерти, а после сжирает несчастную, будучи в облике волка. Похоть его безгранична… Что ж, по крайней мере, это уже вранье — ее не заимел и не сожрал, и вообще был с ней спокоен в постели, ровен, замучить до смерти не пытался. Что до девственниц, так судя по болтовне судомоек, донесенной Мораг, это девственницы Ущелья были бы не прочь поохотиться на Аргайла безо всяких собак, по одиночке или всей девичьей сворой — провести с ним ночь как с первым мужчиной считалось за удачу и за честь. Также говорили про оборотневу мету, которая должна быть где-то у него на теле, но под рубахой мет было не видать, а голым Кэтрин его стеснялась рассматривать — когда был с ней и в ней, закрывала глаза. Может быть, когда-нибудь она осмелится и рассмотрит… Но, в сущности, Кэт боялась узнать правду, потому что не понимала, как ей, доброй христианке, тогда ужиться с оборотнем. И куда бежать ей, у кого защиты просить, если вдруг это все-таки правда.