Третья леди Аргайла

Глава 52

Аргайл, Инверери, октябрь 1545

Это для меня слишком, думала Кэт, стоя на коленях в деревенской церквушке Инверери. Скверно сделанный деревянный Христос с сочувствием смотрел на нее с алтаря, но сейчас это Кэт не трогало. За что? — думала Кэт. А, главное, почему? Разве она не была доброй христианкой все время своей небольшой жизни? Где, когда успела она так согрешить, чтоб ее испытывали подобным? Мало было насилия, чудовищного, разрушительного для тела и духа, но материнство от насильника? И пожизненный позор ни в чем не виновному Аргайлу, который взял на свои плечи ее грех? Да, она никому не желала зла. Но нежелание зла не есть непричинение зла, Кэтрин прочувствовала это очень горько и больно. За погубленные ее глупостью жизни несет она теперь епитимию вечным, пожизненным позором — зачатием бастарда.

Скоро Рождество, время, когда весь мир станет радоваться рождению небесного младенца Христа. Все будут праздновать, но только не она.

Ребенок. Она хотела ребенка от Роя, и про этого он почему-то сказал, что его. Она никогда не представляла, что станет матерью — и будет проклинать момент зачатия. Как выносить, как родить, если она уже сейчас полна омерзения и сама к себе, и к плоду?

Священник протянул облатку причастия, и в момент, когда глоток пресуществленной крови Христовой покатился в горло, живот вдруг свело от сильной, почти непереносимой боли, Кэт ощутила, что разом промок подол исподней сорочки, и, глянув вниз, увидала, как ползет близ ее колена на плиты пола кровавое пятно.

Смерть от потери крови прекрасна. Взял Господь то, что дал не по силам. Если бы теперь он взял и ее саму, счастью Кэт не было бы границ. Никогда она так страстно не была благодарна милосердному Иисусу! И никогда более не ощущала себя настолько достойной вечного проклятия — ведь она собственной мыслью, собственным греховным хотением уморила в утробе несчастное дитя…

Но думать об этом не особенно получалось. Алпин Кемпбелл, которому уехавший третьего дня Аргайл велел единственного глаза не спускать с графини, пригнал к церкви полдюжины парней, вместе они соорудили из жердей и пледов для Кэт что-то вроде носилок. Но пока они, очень спеша, несли ее в замок, кровь и не думала кончаться и по-прежнему стремилась к земле. Понимая, что осталось недолго, Кэт еще раз горячо возблагодарила Господа, что уходит после причастия, и ощутила, как летит в небеса — так, лежа, и возносится всем телом, словно на соленой морской волне. Дальше она ничего не помнила, не ощущала, кроме прохлады чистых простыней в собственной спальне, болезненно отзывавшейся на коже, да беготни каких-то людей вокруг. И звуки, и люди вскоре слились для нее в один досадный вялый гул уже невыразительной жизни, гул, к сожалению, мешающий спокойно умереть. Сорча, любимая Сорча не рыдала, нет, только обмывала от крови осторожно, прикладывая вяжущие примочки. Ой, Сорча, зачем, умирать так хорошо… Клочковатая смешная бородка молодого священника из деревни, зачем его притащили сюда, она же исповедалась и причастилась? И лекарка, что здесь делает деревенская повитуха? Всё уже закончилось, совсем, и скоро, слава Богу, закончусь я. И хорошо, только очень, очень, очень холодно… И Рой возьмет себе четвертую жену, как предрекала мерзавка Мораг. Рой…

Это Рой? Разве Рой здесь?

Кэтрин слышала голоса вокруг себя — и его голос, в том числе — как что-то, долетающее очень издалека. Не было сил пошевелиться, не было сил открыть глаза, чтобы рассмотреть. Вдобавок, они все говорили разом, они все путались, и ей казалось, что она уже умерла, а это только предсмертный бред.

— Так, Маклин, только не умирай. Ну, сама посуди, что тебе делать в раю? Меня туда не возьмут, мы не увидимся. Там ты снова помрешь со скуки. Не умирай, Маклин, подожди меня. Я так привык говорить с тобой и целоваться тоже привык. Я куплю тебе твоих чертовых книжек, самых дорогих, сколько захочешь, чтоб можно было здесь уставить стопками от пола до потолка, Маклин, ты только не умирай, девочка. Я велю пошить тебе сорок платьев, хоть коров в них дои. Я возьму тебя в Эдинбург, чтоб ты посмотрела на королеву, всё что угодно сделаю, я…

— Она кончается, ваша милость.

— Я с тебя заживо шкуру спущу, если она скончается!

— Ваша милость, как можно…

— Можно! Крыл я в рот ваш ад, рай и прочее в бога-душу-мать! Делай, что хочешь, я не отпускаю ее — и никакому богу ее не отдам…

— Она отходит.

— Нет. Она дышит, дышит…

— Перестаньте трясти ее, ваша милость, пустите ее, не мучьте!

— А я? А кто думает, мучить ли меня?

Что у него с голосом, думала Кэт, это в самом деле он? Или ей чудится? Или черти морочат ее предсмертно? Невероятным усилием открыла глаза, рот был сухим, губы как коркой соли покрыты. Еле выговорила:

— Рой…

Эти три буквы дались ей невероятной тяжестью усилия, тотчас на лбу выступил липкий, противный пот.

— Как же ты напугала меня, пигалица Маклин. Курочка, не делай так больше.

Да, это в самом деле Рой. Он рядом, он обнимает. Кэт понемногу переставал бить озноб.

— Ваша милость, идите к себе, мы…

— Сама иди, — рявкнул на Сорчу. — Или сиди и молчи. Видишь, она вернулась. Она будет жить.

Зачем же опять жить-то, я же почти умерла, и так там было хорошо — успела подумать Кэтрин и провалилась в благодатное беспамятство.