Третья леди Аргайла

Глава 50

Аргайл, Инверери, сентябрь 1545

Сидела графиня Аргайл на бережку, смотрела на волны Арея. Но не было тех волн на реке, а все они были в душе ее. Девчонка Агнесс, приставленная к ней, собирала окрест то последние полевые маргаритки, то прутики, то камушки красивые, приносила, совала в руки Кэт. Чтоб не обидеть ребенка, Кэт делала вид, что рассматривает. Жизнь катилась мимо нее как та вода, не затрагивая. Иногда приходила Сорча — звать обратно или спросить что по хозяйству, иногда приходил Аргайл, молча располагаясь близ нее лежать на земле и смотреть в небо, иногда прибегал Тролль — клал голову на колени и говорил «уфф». Тролля она особенно привечала.

А иногда заходил и мастер Аргайл. Что было известно Арчи о подробностях ее пленения, Кэт не знала, а он сам не расспрашивал. Оно и к лучшему, не было у Кэтрин сил обсуждать случившееся. Хорошо одно, на губы его и ресницы смотрела уже как на пустое место. После плена к Арчи всё у нее как отрезало. Брат — и брат, один из кузенов. А к Колину она и впрямь относилась немного как к сыну, хотя ростом тот был тоже выше нее.

Вспоминать не хотела, а все равно мыслями возвращалась к тому, что пережила. Бесконечно думала: ну почему, ну как могла она не сказать мужу, скольких бы несчастий избежали тогда они? Сколько бы людей осталось в живых… Бесконечное горе душевных терзаний: почему нельзя прожить этот день заново, правильно, как и следовало?

И вот и в тот раз Арчи пришел, притащил мачехе кусок пирога с яблоками, оделил и девчонку Агнесс. Арчи терзаний душевных, сомнений и всего такого не разумел и полагал, что мачеха горюет просто из-за пленения. Женщины — они же нервный народ, квохчут обычно почем зря. Сел рядом, выдал пирог в тряпице, подбодрил:

— Леди Кэт, да не убивайся ты так… оно было, да и прошло. А кого не достали еще — так тех достанем, вот те крест, хочешь, поклянусь?

Но мачеха не захотела клятвы на кресте. Она никак не могла уложить в себе то, что сделал, как поступил Рой — приняв ее позор и скрыв его. Это было настолько неверно, настолько противоречило всему обычному: и поведению мужчин, и воспитанию самой Кэт, что казалось каким-то сложным подвохом. Думала об этом, не переставая… И вот теперь, вместо благодарности за гостинец, Кэт подняла пустые глаза на пасынка, задала ужасный вопрос:

— А что бы ты сделал, Арчи, если бы меня обесчестили?

Мастер Аргайл поперхнулся пирогом и положил остаток в салфетку. Глянул на мачеху: не ослышался? Нет, не ослышался. Мастер Аргайл думал недолго, выразился конкретно:

— Сперва убил бы его, понятно. Потом тебя, чтоб не мучилась. А потом и сам… горевал бы сильно.

Вот, думала Кэт, вот тебе и та разница между ними, в их любви, что ты никак не могла уловить. Кушай, не подавись любовью. Как он — тем пирогом с яблоками.

— Но ведь это пустой разговор, Кэт, мы ж успели.

Успели, да. С отчетливой прямотой она видела, что никогда не сможет поверить Арчи свою беду, даже если б решилась. Просто потому что он — не Аргайл.

— Не надо тебе и рассуждать об этом. Это ж такое дело, что потом жить не захочешь.

Так я и не хочу, Арчи — хотелось заорать, да ты не видишь! Но молчала, понимала: этот пожалеет очень на свой манер. А еще понимала: коли б любил по-настоящему, так изуверски не сказал бы. Молод еще понимать, что к чему, жизнь не била. Вот Рой — тот понимает.

Кэт знала, что такова судьба любой женщины на войне, ежели та попадется врагу. Она не пережила ничего необычного, более того, чтоб пережить подобное, не надобно и войны. И то, что она не какая-нибудь фермерша, а дочь Мор Маклина, ничего не меняло. А всё равно никак не укладывалось в голове. Если ты не видишь, Маклин, оно не значит, что этого нет — говорил муж. Сорча считала, что Кэт слишком убивается, что женская доля такова, и Христос даст ей сил пережить — раз Аргайл столь милосерден, то надо этим и пользоваться, и жить дальше, как ничего не было, и забыть.

Забыть? Разве это можно забыть? Кэт завидовала умеющим забывать, и первый раз ее не спасала вера — она грешила неверием. Господь ведь не возвращает чистоту тела в этой жизни, он возвращает чистоту духа, если ты достойна того, после Страшного суда.

А еще подлая мысль приходила в ее больную голову раз за разом, и Кэт начинала истерически рыдать всякий раз над этим соображением. Нет ничего необычного в насилии над женщиной вражеского клана. И каждый второй, если не первый, из тех, кто окружает ее здесь, в Инверери, неоднократно ходил с Аргайлом в набег. То есть, каждый второй, если не первый… Комок в горле… И миляга-красавчик Арчи? И… сам Аргайл? Кэт понимала, что не хочет знать правду. Этой правды от Роя — а она почти не сомневалась в том, что услышит — она бы не перенесла. Именно теперь, после случившегося, не перенесла бы мысли, что и он может пытать беззащитного человека, женщину, подобным образом. И она начинала бояться всех мужчин, и даже Роя, да, даже Роя.

Она не солгала, сказав, что любит. Это не было жестом благодарности за немыслимое его великодушие — великодушие, не имевшее для Кэт объяснений, кроме того, что Аргайл не хочет позора для себя, если обо всём станет известно. Он и убрал всех, кто мог знать об этом на Кинтайре, именно потому — из нежелания позора. Кэт не ожидала от него ответного признания, да и похоже, что ее слова он принял только как восклицание облегчения — и только. Потому так и ответил. Почти любая женщина, избавленная от позорной пытки и неминуемой гибели, скажет то же самое своему избавителю, если только она не каменная от природы. Вот и он так — кивнул и пошел дальше, решать дела клана и всё то, что она устроила своим легкомыслием. Но в самой Кэт оно ощущалось истинным: да, любила. Такого, какой есть, оборотень он или нет — без разницы. И поэтому именно не хотела больше спрашивать ни о чем — чтобы не пришлось сразу же ненавидеть.

После возвращения в Инверери Кэт первым делом пошла на псарню, где села на пол и обняла Тролля.

Кэт начинала понимать, почему Аргайл любит собак и совсем не любит людей.